Не подумайте, что это какое-нибудь почтовое отделение, где нужно стоять с высунутым языком, ожидая, что кто-нибудь захочет приклеить марку и воспользуется его влажной поверхностью. Нет, это была серьёзная военная организация, где разрабатывались телетайпы для армии. А чтобы не выдавать секрета, организация называлась «Почтовый ящик». Таких «ящиков» по стране были тысячи, и все знали, чем в них занимаются. Спросишь, бывало: «Как пройти к почтовому ящику №31?» А тебе отвечают: «Это что, к авиазаводу?» И т.д.

Начальник отдела, куда я устраивался, по фамилии Мхитаров, хитрый армянин, тщательно выведывал у меня, почему я не поехал по распределению. Ответ выглядел убедительно: «А кому охота в марганцовую шахту лезть?». Диплом был «красный» - с отличием, и Мхитаров взял меня, но осторожно назначил зарплату всего в 80 рублей.

«Проявишь себя – повысим!» - резюмировал он.

Я соглашался – выбора-то не было! 80 рублей – это около 25 бутылок водки, то есть что-то около 80 долларов получалось по покупательной способности. Но мне нужно было 100 рублей, и я начал «проявлять себя», хотя мне и предложили месячишко осмотреться и привыкнуть.  

Я спустился в цех и осмотрел производство, поговорил с мастерами. Узнал у Мхитарова о недостатках изделия. Тот стал перечислять их, но потом пытливо посмотрел на меня и спросил:

 «Хочешь задачу, которую никто не может решить, даже я сам? Решишь, тут же на сто рублей переведу. Не можем аппарат на госиспытания выставить из-за этого!».

И он рассказал мне о самом крупном пороке тбилисского телетайпа. Дело в том, что телетайп печатал по принципу печатной машинки, там так же протягивалась красящая лента, причём протягивалась она ненормально быстро. Привод был от единственного торчащего поблизости вала, на который был насажен кулачок-эксцентрик, как на распределительном валу двигателя, если так понятнее. А толкал этот кулачок рычаг с маленьким роликом, раза в три меньше по размерам, чем сам кулачок. Толкнёт – лента протянется; но толкал-то он очень часто, так как вал вращался быстро. А понизить его обороты не было никакой возможности – не ставить же редуктор, там места не было вообще никакого. Да и новых деталей не добавишь – их номенклатуру нельзя увеличивать. Вот как хочешь, так и крутись, а обеспечь скорость протяжки ленты в 2-3 раза медленнее, не добавляя ничего! «Это задачка потрудней   теоремы Ферма!» – глубокомысленно заметил Мхитаров.  

У меня мелькнула остроумная идея, но я всё-таки переспросил Мхитарова:

- Точно дадите сто рублей в месяц, если докажу эту теорему Ферма?

Честное слово, при свидетелях говорю! – и он, подозвав к себе ведущего конструктора Хагагордяна и старшего инженера Тертеряна, ещё раз пообещал мне прибавку при них.

Надо сказать, что в отделе, где начальником был Мхитаров, инженеры были все армяне. Не всем это нравилось, например, начальнику предприятия – грузину Нижарадзе, да и самим работникам это было не по душе. Нет, не то, что все вокруг были армяне, а то, что они сами были этой национальности.

Дело в том, что родившиеся и выросшие в Тбилиси армяне (а их было более половины всего населения Тбилиси тех годов) считали себя грузинами, но фамилия-то выдавала их происхождение. Сколько я знал людей по фамилии Мхитаришвили, Тертерашвили, Саркисашвили и других, фамилии которых имели армянский корень и грузинское окончание. Тот же Мхитаров – это Мхитарян, но переделанный под русского, если переделывать под грузина – будет Мхитаришвили. Тертерян – от армянского слова «Тертер» - «священник»; фамилия Тертерашвили нереальна, как, например, «Рабинов». Рабин, раввин – это еврейский священник, русское окончание «ов» к нему так же нелепо, как и грузинское «швили» к армянскому священнику - «тертеру».   

Наш старший инженер Тертерян, как выпивал, плакал и жаловался, что жить не может с такой фамилией – даже грузинское окончание не поможет!

- А ты женись на грузинке и возьми её фамилию, так ведь разрешено! – как-то посоветовал ему я.

Бедный Тертерян был поражён лёгкостью разрешения этой проблемы. Он даже поцеловал меня за мудрый совет и налил стакан водки. Так вот, я представил Мхитарову такое доказательство «теоремы Ферма», что он тоже расцеловал меня, правда, стакана не налил. Но тут же попросил написать меня заявление о прибавке зарплаты и завизировал его.

В чём же заключалось доказательство «теоремы Ферма»? Я просто переставил местами кулачок и ролик: маленький ролик я надел на приводной вал, а кулачок – на рычаг. Ролик должен был сделать около трёх оборотов, пока кулачок обернётся один раз и толкнёт рычаг, протягивающий ленту. Скорость ленты убавилась втрое. Такого решения, когда ведущим является ролик, а ведомым – кулачок, не описано ни в каких справочниках по кулачковым передачам – вот конструкторы и не знали, как поступать.

Новый вариант лентопротяжки был тут же изготовлен, и телетайп пошёл на госиспытания в модернезированном виде. А Мхитаров ещё раз сделал мне доброе дело, выручил в серьёзной ситуации.

Как-то мне понадобились латунные прутки определённого диаметра, но я нигде их не мог достать. А на работе, то есть в п/я 66, такие были. Вынести что-нибудь из военной организации – уголовное дело. Но я решился – просунул себе в брюки и под пиджак два прутка, концы вставил под носки в туфли и пошёл в конце рабочего дня на проходную. Шёл, правда, не очень нормально – ноги-то не сгибались! И вот меня по дороге догоняет Мхитаров, дружески берёт под руку и чувствует - под пиджаком пруток. Пощупал с другого бока – другой пруток.

Ты что, в тюрьму захотел? – бледнея, спросил меня Мхитаров, но так как дело было уже в проходной и нас толкали сзади, взял меня за локоть и, подталкивая, провёл через проходную.

Его знали все вахтёры и отдали под козырёк. Уже на улице Мхитаров серьёзно предупредил меня, чтобы это было в последний раз. По крайней мере, в данной организации.

Кроме лентопротяжки я сделал ещё несколько более мелких усовершенствований в конструкцию телетайпа – уменьшил маховый момент фрикционной муфты, перенёс в удобное место стробоскопические метки для определения скорости её вращения, не буду перечислять больше, так что разницу в окладе, я, думаю, окупил. 

Но после достижения своей цели - ста рублей в месяц, охота к работе прошла. И я стал делать другие изобретения, за которые Мхитаров меня бы не похвалил. Прежде всего, я изобрёл «мхитароскоп». В бюро, где я сидел, было ещё человек пятнадцать конструкторов среднего звена. Работать они не очень любили, но в картишки перекинуться на работе, были непрочь. А женщины предпочитали вязать спицами. Я же делал эскизы не совсем относящиеся к телетайпу, а скорее к скреперу. Но хитрый Мхитаров обычно тихо крался по коридору, а затем стремглав врывался в дверь нашего бюро, ловя нерадивых сотрудников за посторонними занятиями. Выставить же дежурного за дверь мы не могли – нас тут же разоблачили бы.   

Но под потолком бюро было маленькое вентиляционное отверстие, куда я вставил старое зеркало заднего вида от автомобиля, без металлической оправы, разумеется. Выделялся дежурный, который из комнаты снизу смотрел в зеркало, названное «мхитароскопом», и видел всё, что происходило в коридоре.

Забавно было наблюдать, как Мхитаров на цыпочках крался вдоль коридора, а потом врывался в комнату, где все были заняты своими прямыми делами. Дошло до того, что он вызвал меня к себе в кабинет и расспросил, что бы такое могло значить. И я, не смущаясь, поведал ему, что предупредил сотрудников, которые занимались посторонними делами: дескать, я всё расскажу Мхитарову, так как многим обязан ему и, кроме того, болею за свою организацию.

Мхитаров как-то недоверчиво посмотрел на меня, похлопал по плечу, и сказал:

- Скоро у нас в бюро появится новый ведущий инженер!

- Благодарю за доверие, - отвечал я, скромно потупясь.

Наступил декабрь, скоро мне нужно было увольняться и ехать в Москву в аспирантуру. Мне было стыдно перед Мхитаровым, но я успокаивал себя тем, что кое-что всё-таки сделал для предприятия. И для трудящихся – изобрёл «мхитароскоп».

Но ещё   одно полезное для трудящихся дело я успел-таки сделать в п/я 66. Кто не знает, что такое табельная система пропусков, поясню, что в проходной у нас висел плоский ящик с пронумерованными крючками в нём. Приходя на работу, мы вешали свой табельный номерок на нужный крючок и проходили. А в 8 часов утра ящик запирался сетчатой крышкой на замок. Раньше в крышке было стекло, но его разбили, пришлось заменить металлической сеткой, через которую было видно, чьи крючки пустые. Но опоздавшие отгибали крышку и всё-таки вешали свои номерки, несмотря на истошные крики табельщицы Этери. 

И вот, наступил чёрный день для трудящихся п/я 66. В проходной установили автомат, куда мы должны были совать специальные картонки, и он на них проставлял время: если до 8 часов - синими чернилами, а опоздавшим – красными. После этого трудящийся проходил во внутренний двор проходной.

Народ взвыл – обмануть или уговорить автомат было невозможно. И народ, в лице своего представителя Тертеряна, обратился ко мне, как к народному умельцу, с просьбой – испортить автомат. Проходя через него, я заметил, что сверху на коробе автомата имеются вентиляционные отверстия, видимо, для охлаждения электрической аппаратуры.

План был готов. Наутро в проходной стихийно возник затор – у кого-то застревала карточка или не нравилось время, пробитое на ней, но так или иначе Этери была втянута в полемику с сотрудниками нашего бюро. А тем временем я незаметно залил в вентиляционные отверстия пузырёк серной кислоты, не забыв вытереть тряпкой пролитые капли. Дело было сделано – автомат перестал работать навсегда! 

А под самый Новый Год я сильно простудился и заболел. Мне дали бюллетень, и моё заявление об уходе с работы в связи с поступлением в аспирантуру отнесла в отдел кадров жена, вместе с копией извещения о поступлении. С работы меня освободили, и у меня на руках была трудовая книжка со справкой о размере получаемой зарплаты.

Ребята из бюро рассказывали мне, что Мхитаров в связи с моим уходом устроил собрание в бюро и сказал, что надо внимательнее присматриваться к поступающим на работу – для чего они идут работать в наш почтовый ящик. И всё возмущался:

- Надо же – грузин, а нас, армян, перехитрил!  

 

                               Влюблённый грузчик

 

К середине января я снова в моей любимой «Пожарке», но уже в другой комнате – вместе с тремя аспирантами. Так получилось, и видимо не случайно, что мы все четверо оказались выпускниками одного и того же института в Тбилиси, только мои коллеги были старше меня. Вадим Корольков был самым старшим – ему было под тридцать пять – предельный возраст для поступления в дневную аспирантуру; двое других – Володя Кафка и Хазрет Шазо (кабардинец по-национальности) - помоложе, но тоже существенно старше меня. Ведь я поступал без трудового стажа! 

Нам было что вспомнить – Тбилиси, институт, преподавателей; в случае чего мы могли поговорить и по-грузински. К слову замечу, что аспирант следующего года приёма – Саша Лисицын, тоже был выпускником нашего института; он быстро стал директором крупнейшего научно-исследовательского института ВНИИЖТа, при котором и была наша аспирантура. К сожалению, его уже нет с нами.

С моими друзьями – Серафимом, Володей Ломовым, Лукьянычем, я связи не терял, часто заходил к ним в гости. Штангу я перетащил в свою новую комнату, но обыграть кого-нибудь уже почти не удавалось – все обо всём были наслышаны. Я продолжел по утрам ходить на Опытный завод, а потом в лабораторию. Кроме того, посещал занятия по английскому языку и философии, необходимые для сдачи кандидатского минимума.

С выпивкой дела стали похуже. Коллеги–аспиранты были по моим понятиям трезвенниками, а в комнату Серафима каждый раз заходить было неудобно. Зато я сблизился с Володей Ломовым, тоже не дураком выпить, а, к тому же, каждый вечер мы ходили «кадрить» девушек   в парк города Бабушкина.

Ездили мы на электричке - «трёхвагонке», которую уже ликвидировали. Она соединяла станции Лосиноостровская и Бескудниково. Нам со станции Институт Пути до Лосинки ехать было недалёко – всего четыре километра, но поезд тащился минут десять, с промежуточной станцией Дзержинская, которую называли обычно Облаевкой, потому, что там поезд облаивали десятки бродячих собак.

Успехов на женском фронте у нас почти не было, потому, что мы перед заходом в парк обычно «брали на грудь», и дело кончалось либо дракой у танцплощадки, либо сном на скамейке с последующим ночным возвращением домой «по шпалам». Володя жил в своей комнате с женой Таней и маленьким сыном Игорьком. Таня не жаловала меня, как очередного друга-алкаша её мужа. К тому же мы тащили из дома закуску, которой нам обычно нехватало.

И вдруг мне неожиданно повезло. Утром, идя на Опытный завод, я всегда проходил мимо магазина типа сельмага, где продавалось почти всё – начиная от водки и заканчивая посудой и телогрейками. И однажды вижу - внизу у магазина стоит грузовик ГАЗ-51, гружёный ящиками с водкой и консервами, а вокруг него бегает запыхавшаяся молодая женщина. Она рванулась ко мне и просит:

Парень, помоги разгрузить машину, хорошо заплачу, грузчик запил, собака! 

Я никуда не спешил и перетащил ящики в магазин. Женщина, оказавшаяся директором магазина - Валей, как она сама представилась, дала мне за это две бутылки «Московской особой», и попросила иногда помогать ей. Раза два в неделю по утрам приходит машина и каждый раз - трудности с разгрузкой – грузчика не найдёшь. На полную ставку брать – работы не найдётся, а на эпизодическую никто не соглашается.

Я подумал и согласился. «За» было несколько доводов – во-первых, труда мне это не составляло, и я никуда особенно не спешил по утрам. Во-вторых – две бутылки водки бесплатно на улице не валяются. А ещё эта Валя мне понравилась – интересная крепышка-блондинка, смотрит прямо в глаза, да и говорит без экивоков. Называет кошку кошкой, как говорит директор Нифонтов.

Валя попросила меня только отдавать ей бутылочный «бой», желательно с пробкой; пробки в ту пору были алюминиевыми колпачками.

- Ты пробку-то не срывай, а покрути немного и она сама спадёт. А потом, как выпил, разбей бутылку, а пробку надень на горлышко и завальцуй хоть ключом или ножичком! – учила она меня. – А я спишу бутылки как транспортный «бой». И тебе будет хорошо – и мне!

Как-то Валя спросила меня, почему я живу в «Пожарке» и чем, вообще, занимаюсь. Я и объяснил ей, как мог, что учусь, дескать, в аспирантуре, науку делаю, а через три года защищу диссертацию и буду кандидатом наук.

- Врёшь ты всё, – прямо заявила Валя, – если ты учёный, то почему ладони как у слесаря, да и сила такая, что машину за десять минут разгружаешь?

- Да потому, что я – спортсмен-штангист, повезло вам с грузчиком! – смеясь, ответил я.

- И сколько ты будешь получать, когда защитишь свою диссертацию? – без обиняков спросила Валя.

- Ну, смотря, кем работать буду. Зав. лабораторией, например, в ЦНИИСе четыреста рублей получает.

Валя аж присвистнула, заметив, что эта зарплата побольше, чем у министра, опять обвинив меня во лжи.

- Валя, - говорю я ей, - телефон у вас в кабинете, наверное, есть, позвоните в отдел кадров ЦНИИСа и спросите, кем числится у них Гулиа и сколько получает кандидат наук!

- Слушай, Гулия (с ударением на «я»), - как-то вдруг задумчиво проговорила Валя, зашёл бы ты ко мне в магазин после работы, часов в восемь. У меня кое-какие шмотки есть, отдам по своей цене! – она показала мне окошечко с решёткой, куда надо постучать, чтобы она вышла и открыла магазин.

Мы до семи работаем, но тут до полвосьмого продавцы крутятся, а к восьми никого не будет. Заходи!

Я еле дождался этих восьми часов, и парадно одетый, даже в галстуке, постучал в окошечко. Занавеска приоткрылась, мелькнуло Валино лицо, и занавеска прикрылась снова. Я пошёл ко входу в магазин. Валя отперла замки изнутри, пустила меня и замкнула двери снова. Она была красиво приодета, накрашена и сильно надушена. Запах духов меня всегда брал за живое, а сейчас – в пустом тёмном магазине с красивой женщиной рядом – особенно.

Валя провела меня в подсобку в подвальном этаже. Открыла обитую оцинкованным железом дверь и зажгла свет. Комнатка напоминала склад – на полу стояли ящики с дефицитными напитками – коньяком, «Охотничей» водкой, «Московской особой» 8-го цеха (так называемой «Кремлёвской»), баночками икры, крабами, печенью трески. Из фруктов я заметил ананасы и плоды манго. На стенах висели дублёнки, и в полиэтиленовых мешочках – меховые шапки. Я смотрел на всё это, как в музее.  

Валя подала мне синтетический (кажется трикотиновый) пуловер красного цвета и белую нейлоновую рубашку. Это в магазинах найти было трудно.

- Деньги после отдашь, когда примеришь, - заявила она, - а сейчас давай обмоем и твои обновки, и знакомство. Ведь ты меня до сих пор на «вы» называешь! Что я – старуха, что ли? Мне всего двадцать пять лет!

Я попытался, было, сказать, что не привык «тыкать» директорам, что я исправлюсь, но она открыла уже початую бутылку коньяка и разлила по рюмкам.

- Давай выпьем на «брудершафт», чтобы мы были друг с другом на «ты»! И даже тогда, когда ты будешь кандидатом наук, - добавила она. Мы чокнулись, скрестились руками и выпили. Потом, как положено, поцеловались. Я заметил, что поцелуй её, был отнюдь не дружеским. Мы выпили ещё, и ещё раз на брудершафт, сильно задержавшись в поцелуе. Я обнял Валю и, заметив в углу комнаты какие-то ткани на полу, поволок её туда.

- Ты что, ты что, - смеясь, говорила Валя – туда нельзя, ты же меня изваляешь всю – это мешки!

Валя быстро освободилась из моих объятий, погасила большой свет, оставив лампочку аварийного освещения. Потом, взяв меня за руку, подвела к письменному столу у стены, стала лицом к нему и наклонилась, положив локти на стол. Я стоял позади неё, ничего не понимая. Тогда она, тихо похохатывая, задрала себе юбку сзади и приспустила трусы.

- Теперь догадался? – проворковала она, обернувшись.

К своему стыду, догадался я только сейчас. Мой небольшой опыт сексуальной жизни не включал в себя такой удобной, естественной и практичной позы. В какой-то из «самиздатовских» книг по сексу ещё в детстве я прочёл, что единственно правильной позой при совокуплении является такая, когда «женщина лежит на спине, а мужчина – на ней, обернувшись к ней лицом. Все остальные позы – скотские и содомические». Ну, жена – ладно, она девушкой была, это я её должен был учить, но Настя – неужели она тоже не знала этих милых, прекрасных и удобных «содомических» поз! Темнота, я темнота – двенадцать часов ночи – как любил говорить Лукьяныч!

Валя оказалась женщиной, что надо. Да, до директоров всем нам только расти и расти! Так просто директорами, особенно магазинов не становятся! Тут нужна сноровка, ум, и главное - решительность и самостоятельность. Слюнтяи и интеллигенты директорами магазинов не бывают!

Я был наверху блаженства. Такая умная, в меру страстная и удобная женщина мне встретилась впервые. С ней было легко; что-то решать, предпринимать и думать было не обязательно. Тебе всегда выдавалась самая правильная в мире инструкция, как поступать. 

Две секунды, два движения – и Валя снова одета и в порядке. Даже я отстал в приведении себя в нормальный вид.

- В девять машина придёт, тебе уходить надо, - целуя меня, прошептала Валя, - я тебя выпущу. – Шмотки не забудь, - напомнила она, и вывела меня за дверь магазина. - Я тебя позову сама! – напоследок сказала Валя.

Я зашёл за угол «Пожарки» и стал наблюдать за входом в магазин. В девять часов, действительно, приехала машина - ГАЗик, который тогда называли «козлом», с военными номерами. Валя вынесла из магазина две полные тяжёлые сумки и передала их кому-то в машине. Затем села рядом с водителем и «козёл» отъехал.

Два раза в неделю Валя по утрам звала меня на разгрузку машины. Те же два-три бутылки в обмен на «бой». Никакого намёка на былую близость – я с ней опять на «вы». Только перед расставанием, передавая бутылки, Валя одними губами шептала: «В восемь постучишь в окошко!», и тут же заходила в магазин. Так продолжалось до самой весны, до таяния снегов, прилёта птиц, подснежников, фиалок, ландышей и сирени. И в одну из интимных встреч в подсобке, когда у нас оставалось до девяти ещё полчаса, Валя затеяла неожиданный разговор. 

- Ты, я вижу, человек неженатый, - она хихикнула, - кольца нет, да и опыта тоже никакого. А ведь рано или поздно жениться-то надо! Я тоже – незамужняя, никто пока замуж не позвал. Да и я себя на помойке-то не нашла, за всякого охломона не пойду. А вот ты мне – по сердцу пришёлся! Ты – не наглый, умный, что тебе говоришь, то ты и делаешь! Не глядишь, чего-бы хапнуть на халяву! Мы были бы отличной семьёй – всем на зависть. Ну, будешь ты получать свои четыреста – но ведь и всё. А у меня всегда будет ещё «кое-что», и не меньше. Вот так будем жить – и Валя оттопырила вверх большой палец сжатой в кулак левой руки, а пальцами правой сделала такое движение, как будто посыпает солью кончик этого оттопыренного пальца. 

Я такой жест видел впервые, видимо он означал, «очень, очень, хорошо!».

- Что скажешь? – Валя вопросительно посмотрела на меня.

Что мне было ей сказать? Я блудливо водил глазами «долу», не в силах взглянуть ей прямо в лицо, как это делала она, и говорил, что надо бы закончить учёбу, защитить диссертацию, а какой я сейчас жених со ста рублями в месяц?

- Всё понятно! – сказала Валя и выпроводила меня из магазина, как обычно.

Но тщетно я ждал по утрам её озорного крика: - Гулия, Гулия! – она не звала меня больше. Я проследил, кто же разгружает ей машину по утрам, и увидел большого полного «дядю» в кепке. Видел я, как она передала ему две бутылки водки, и он ушёл. А вечером машина пришла уже не в девять, а в восемь часов. Водитель заглушил двигатель, погасил огни, и, заперев дверцу, постучал в заветное окошко в магазине. Через минуту Валя отперла двери, пустила его внутрь, и, оглянувшись по сторонам, заперла двери снова.

Я постоял немного и пошёл к себе в комнату.

- Что-то ты сегодня рановатого, да и грустный какой-то! – оторвавшись от работы, подозрительно проговорил Вадим. Я только вздохнул в ответ, и пошёл в комнату Серафима, где раздавались громкие пьяные разговоры …

 

 

                                                         Невинные развлечения

         

Жизнь в общежитии шла своим чередом. Напротив «Пожарки» через переулок (рядом с Валиным магазином) освободилось маленькое одноэтажное здание, и туда решили переселить аспирантов и научных сотрудников ЦНИИС, оставив в «Пожарке» только рабочих и, частично, инженеров. Но я и Вадим отказались переезжать, и нам оставили комнату на двоих.           

Освободилась всего одна комната, куда заселили молодого инженера Валерку Кривого (это его фамилия), и странного типа по имени Иван Семёнович (иначе его пока никто не называл). Ивану Семёновичу было лет сорок, он был маленького роста с большой треугольной головой и тонкой, с запястье толщиной, шеей. Глаза у Ивана Семёновича были белые, водянистые и выпученные, как у рака, зато голос был зычный и басовитый. Он когда-то безуспешно учился в аспирантуре и остался работать инженером. С ним часто случались анекдотические происшествия, и после одного из них он получил прозвище, заменившее ему имя.

      Почему-то Иван Семёнович часто ходил в бывшую Ленинскую библиотеку что-то читать. И рассказал нам, за рюмкой, конечно, что в него там влюбилась красавица – дочь директора этой библиотеки.

- А разве в меня можно не влюбиться, - на полном серьёзе говорил он нам, - у меня такая эрудиция, такая интеллигентная внешность, такие умные глаза …

- Про глаза молчал бы, казёл! – заметил ему слесарь Жора, взбешённый самодовольством Ивана Семёновича.

И вот захотела эта дочка познакомить свою маму, со слов Ивана Семёновича, как раз директора знаменитой библиотеки, с нашим героем.

- Я гордо так независимо захожу в кабинет директора, представляюсь ей, - рассказывает Иван Семёнович, - а она как глянет на меня, и, чуть не падая со стула, говорит: «Да вы же монстр, Иван Семёнович!». 

- Теперь вы знаете, кто я – я монстр, монстр! – гордо кричал Иван Семёнович, расплёскивая вино из рюмки.

- Казёл ты, а не монстр! – обиженно сказал Жора и, плюнув на пол, вышел из комнаты.

Тогда слово «монстр» было всем в новинку. Иван Семёнович понял его как «донжуан, супермен», и страшно гордился, повторяя каждому и всякому: «Я – монстр, монстр!».

Мы с Валеркой Кривым специально взяли из библиотеки том какого-то словаря и дали всем прочесть: «Монстр – урод, чудовище», и что-то там ещё. Написали это крупно на листе бумаги, дали ссылку на словарь и повесили на стенку. Иван Семёнович прочёл это объявление, погрустнел, и что-то в нём надломилось. Он перестал горлопанить своим обычно бравурным голосом, начал изъясняться тихо и как-то виновато. Но прозвище «Ванька-монстр» к нему прилипло навечно, а «Иван-Семёныча» забыли напрочь …

      Так вот, этот «Ванька-монстр» приводил иногда в свою с Валеркой комнату, донельзя падших, пьяных и старых проституток с Казанского вокзала. Видимо, обычные женщины, кроме разве только дочек директоров государственных библиотек, брезговали им. Валерке приходилось выходить погулять, это ему не нравилось, да и вшей, по-научному – педикулёза, боялся. И придумали мы с ним, как проучить нашего «монстрика».  

Мой магнитофон «Днепр», который уже долго простаивал без дела, сыграл здесь свою роль. Валерка поставил его под кровать Ваньки-монстра, когда он привёл очередное страшилище с Казанского. Дескать, переодеться надо перед «прогулкой» и тому подобное. И включил магнитофон на запись на малой скорости, чтобы надольше хватило.

Через час «монстр» обычно выпроваживал свою «пассию», провожая её до автобуса. Мы же перетаскивали магнитофон ко мне в комнату и монтировали одну продолжительную запись. Потом носили магнитофон с этой записью по комнатам, где народ выпивал, и нам за это наливали тоже.

 - Ты моя первая любовь, ты моё первое чувство! – отчётливо можно было разобрать басок Ваньки-монстра.

- Мм-хррр-мать! – слышался ответ его «пассии».

Народ хохотал до колик. А как-то и сам Ванька–монстр услышал эту запись. Вскоре после этого он переселился в другое общежитие, а потом женился на совсем старой татарке, но и она его бросила. Потом следы его затерялись совсем.

С Ваньки-монстра мы переключились на местного полусумашедшего по прозвищу «Фидель Кастро». У него было ещё одно прозвище, но об этом в своё время. Фидель Кастро ходил в кирзовых сапогах, носил военные френч и брюки, а также большую бороду, отчего и получил своё прозвище. Он часами просиживал в столовой ЦНИИС, беря бесплатно стакан за стаканом несладкого чая. Возьмёт в рот глоток чая и полощет, полощет им зубы, уставившись неподвижным взглядом куда-нибудь в стенку, и потом уже проглотит… 

«Вождю кубинской революции» было под тридцать лет, родом он был из деревни Медведково. В те годы в пяти минутах ходьбы от нашего современного городка была настоящая деревня, с печным отоплением деревянных домов, выгребными ямами и прочими атрибутами деревенской жизни где-то в глубинке. Даже остановка автобуса №61 у нашего городка по-старинке называлась «деревня Медведково».

Успехом у девок наш Фидель не пользовался по причине слабого ума, хотя он и сочинял стишки. Вот один из них:

      Цветёт сирень, идёт весна,

      и молодёжи не до сна!

  

      Сам слышал, как он его на улице зевакам декламировал.

И вот Фидель стал присматриваться к деревенским козочкам, причём пользовался он, в отличие от девок, у них успехом. Выдумал он и свою технологию секса с ними, он рассказывал о ней так:

Ставишь сапоги на землю носками к себе, а козу-то задними ногами – в голенища, сам наступаешь на носки, чтобы коза-то ножками не сучила, а руками – за рога… До чего ж хорошо, до чего ж хорошо! – эмоционально вспоминал Фидель.

Но однажды вышел прокол. То ли напугал козу кто-то, то ли очень уж захорошело Фиделю, но «склещился» он с козой как. Что там произошло по медицинской линии – не знаю, но расцепиться не могут, как собаки после полового акта. Коза орёт, Фидель матюгается, народ вокруг хохочет. Наконец, вызвали скорую помощь и увезли их, накрыв брезентом. Потом появились-таки опять в деревне и Фидель, и коза. Только Фидель с этого дня для жителей деревни утратил своё революционное имя и стал «Козьим хахелем». Ну, а в городке, где жили люди поинтеллигентней, продолжали его звать Фиделем, хотя новое прозвище знали все.

А на соседней улице жила дебильная девушка лет двадцати. Не знаю уж точно степени её дебильности – олигофрения ли, или полный идиотизм ли, но телом она была дородна, играла с малыми детьми, всегда была перевозбуждена и громко кричала. И решили мы подарить счастье секса и ей и бедному «козодою» Фиделю. Инициатором затеи был Серафим.

Заранее пригласили Фиделя, налили ему стакан и дали подробный инструктаж поведения. Затем конфетами подманили девку и завели её в комнату, где сидел бородатый Фидель, которого она уже должна была знать. Рыбак-то рыбака видит издалека! Раговорили их, тихо вышли из комнаты и заперли дверь. Стоим под дверью, хихикаем, строим догадки. 

 Минут через десять в дверь изнутри начали долбать, что коза копытами. Отперли дверь, оттуда с рёвом выбежала девка, а за нею вышел довольный улыбающийся Фидель – он же козий угодник:          

- До чего же хорошо, до чего же хорошо! – не перестовал повторять молодой любовник, уходя, повидимому, в столовую полоскать зубы чаем…

Мы решили, что из этой парочки, в принципе, вышла бы неплохая советская семья, но уж очень трудна и неблагодарна была бы роль сватов…

И ещё одна шалость, на сей раз совершенно невинная и ненаказуемая. В ЦНИИСе я подружился с одним бывшим аспирантом, который потом каким-то образом женился на англичанке и уехал за кордон. Имущество своё он распродал, но оставалось у него нечто такое, что и выбрасывать было жалко и продавать опасно. А это «нечто» было надувной резиновой бабой, нивесть как попавшей из-за кордона к моему другу. Сам хозяин говорил, что его друг – дипломат привёз для смеха и подарил ему. Муляж женщины верой-правдой служил ему женой вплоть до законного брака с англичанкой, а теперь надлежало им расстаться. Ну, хозяин и подарил её мне, будучи уверен, что я не разболтаю секрета, по крайней мере, до его отъезда.

- Дарю, - говорит, - именно тебе, потому, что уверен - ты как джентельмен не будешь над ней издеваться, а используешь по делу, честно и без особого разврату…

Чтож, я обещал, что особого разврата не будет, сложил бабу, завернул её в куртку и принёс домой. Спросят: откуда – что я скажу? Да и потом пойдёт слух по аспирантуре – ещё выгонят. Поэтому пользовался я моей бабой только когда был уверен, что Вадим ушёл надолго. Кроме уборщицы, никто комнату отпирать не мог. Да и уборщица Маша уже относилась ко мне иначе.

Должен сказать, что у меня был старый большой пневматический пистолет, которым я иногда забавлялся. Позже я его переделал под однозарядный мелкокалиберный, а ещё позже продал Вадиму. А пока он у меня лежал в тумбе.

 Как-то я забыл его спрятать на ночь и он остался лежать на моей тумбочке. А тут с утра заходит крикливая Маша и начинает шуровать шваброй по ножкам кроватей. Я лежу, притворяюсь крепко спящим. Маша заметила пистолет, перестала махать шваброй, спрашивает у Вадима, что, дескать, это? Она уважала Вадима, считалась с ним, так как он был уже «в годах» и не такой охломон, как я. И тут Вадим проявил талант артиста.

- Тсс, Маша! – он приставил палец к губам, - подойди сюда, тебе лучше знать обо всём, чтобы не проколоться. Как ты думаешь, кто он такой? Почему ему всё с рук сходит? Почему его ЦНИИСовское начальство само сюда подселило? Так знай, что он - оперативный сотрудник КГБ, капитан, но в штатском. Он слушает, кто что говорит и записывает. Магнитофон у него видела? То-то же! А вчера он ночью с задания пришёл, уставший, говорит, что пару шпионов пристрелить пришлось. Почистил, смазал пистолет, и вот забыл на тумбочке. Принял снотворное, так до полудня спать будет. Ты Маша, по утрам лучше дёргай за дверь, если открыта – заходи, убирай, а если заперта, лучше не беспокой его, пусть отдыхает. Чего тебе хорошую работу терять? Вот Володя и Хазрет узнали про всё и тут же смотались. А я – его старый друг, он меня не трогает…

Спасибо Вадиму, теперь Маша не шваркает шваброй по ножкам кроватей, не заходит утром, пока я сплю, да и здороваться стала совсем по-другому – с поклоном. А я, как ни в чём не бывало, нет, нет, да и спрошу её:

- Ну, как, Маша, что говорят в конторе? Жрать-то ведь нечего, ничего не купишь в магазинах, не так ли? И сверлю её глазами.

- Нет, что вы (на «вы» перешла, подхалимка!), это всё временные трудности, мы властям нашим верим и любим их! 

Да и Вадим остался не в накладе – он тоже любил по утрам поспать.

Итак, возвращаюсь к моей надувной подруге, которую назвал я ласковым именем «Муся». Сперва я пользовался ею просто из любопытства. Надувал её то сильнее, то слабее, исследовал все её явные и скрытые возможности. Надо отдать должное создателям этой прелести - потрудились они наславу и знание вопроса проявили изрядное.

Теперь продают каких-то надувных уродин – от взгляда на них импотентом можно заделаться. А моя Муся была красавицей – всё было продумано, всё было натурально – ни швов не видно, ни клапанов. Максимум натуральности – каждый пальчик отдельно, кожа – бархатистая, как настоящая. Краски, правда, кое-где пооблезли, на сосках, например. Чувствовалось, что они раньше были коричневыми, а теперь облезли до белизны. Сосал, что ли, их её бывший «муж»? Ротик приоткрыт чуть-чуть, не разинут настеж, как у современных чучел. И зубки белые (мягкие, правда!), чуть-чуть виднеются. Глазки полузакрыты, не смотрят нагло прямо в рот! Ну, прямо не кукла, а Мона-Лиза!

Постепенно я стал чувствовать к Мусе привязанность, разговаривал с ней, а за лето успел даже полюбить её. Да, да, как настоящую женщину. Даже лучше – молчаливую, скромную, покорную, верную! Возвращаясь домой, я тут же нащупывал её в тумбочке. Надувая, придирчиво осматривал её и принюхивался – не прикасался ли к ней кто другой. Понемногу я прекратил заниматься с Мусей излишествами, ну разве только по сильной пьяни. Нежно целовал её после надувания, ласкал, как живую бабу.

Наступила на меня болезнь, называемая «пигмалионизмом», по имени скульптора Пигмалиона, влюбишегося в своё создание. Да я уже и на живых-то баб перестал смотреть, быстрее бы домой, к моей родной Мусе. Теперь я понял, почему сейчас таких уродин надувных выпускают – чтобы не влюблялись!

Чувствую, что крыша моя едет, причём с ускорением. Подарить Мусю другому – никогда! Чтобы её коснулась рука, или (о, ужас!), какая-нибудь другая часть тела чужого человека!

И решил я её «убить». Пусть ни мне, ни другому! А оставаться с ней – тоже невозможно, с ума схожу, в натуре! Надул я её, поцеловал во все любимые места, попросил прощения, и ножом кухонным – пырь, пырь! Муся засвистела, задёргалась, сникла и опала. Я завернул её в газеты, и, озираясь, как натуральный убийца, вынес «тело» на кухню. Там никого не было, угольная печь пылала.

«Крематорий!» - грустно улыбнулся я и засунул свёрнутое тельце убитой Муси в дверцу печи. Печь заполыхала, разнёсся запах горелой резины. В моей душе творилось что-то ненормальное – я плакал, как по человеку, а ведь, по сути, горела-то резиновая камера.

А скульптура Галатеи – не кусок камня ли? А человек – не химические ли элементы, собранные в известной пропорции? Если же главное – душа, то почему она не может быть в статуе, картине, кукле? Так как в то время я был гораздо менее подкован в этих вопросах, чем сейчас, то не нашёл ничего лучшего, чем пойти в магазин, купить бутылку и нажраться - напиться, то есть.

Магия Муси прошла быстро, но даже сейчас, когда вспоминаю эти «пырь, пырь!» ножом, этот сист воздуха и полузакрытые, укоризненные глаза Муси, волосы на теле шевелятся.

   

 

 

                             Неудачные испытания и удачная встреча    

 

К лету ЦНИИСу удалось договориться с Лосиноостровским кирпичным заводом, что был на территории современного района Медведково, об испытаниях на его территории нашего скрепера. Грунт был глинистый, он должен был заполнять ковш толстой «сливной» стружкой.

Заказав тягач с трейлером, мы вывезли на полигон скрепер вместе с бульдозером. Выгрузили в «чистом поле», вернее глиняном карьере, проверили лебёдки, дёрнули разок – маховик крутится, и оставили, прикрыв датчики и провода к ним картонками. К датчикам, а их было не менее двадцати, шли разноцветные тонкие провода, которые с одной стороны припаивались к тоненьким выходным концам датчиков, а с другой стороны - к клеммам крупного разъёма типа «мама-папа». Проводки по дороге к центральному пульту сплетались в толстую разноцветную «косу», на конце которой находилась часть разъёма «мама». «Папа» находился на той части пульта, где были осцилограф, усилитель, перьевые самописцы, и другие приборы. Эту часть мы не привозили, она была в передвижной полевой лаборатории, иначе говоря, в будке специального автомобиля.

И вот назавтра мы с прибористами и трактористами едем к нашему «мамонту», чтобы начать его испытания, и видим картину, от которой меня чуть кондратий не хватил. Прежде всего, отсутствовал бульдозер – его, попросту, украли. Бульдозер – дефицитная машина, его могли увезти в область, и там работать, как на своём. Ищи-свищи тогда! Подойдя к скреперу, мы увидели, что толстая разноцветная «коса» валяется вместе с «мамой» на земле, вытянутая каким-то паразитом и вандалом из датчиков. Все кропотливо припаянные концы оборваны, и снова припаять к ним ничего нельзя – нужно клеить новые датчики. Одним словом – амба, абзац и т.д., до ханы – конец, одним словом. Конец всем трудам и испытаниям, этим летом, по крайней мере.

Траурной процессией мы возвращались в ЦНИИС. У Фёдорова аж желваки по скулам заходили от ярости.

- Сволочи! – мрачно процедил он 

- Кто? – упавшим голосом спросил я, думая, что это и про меня. Я готов был заплакать.

- Да нет, Нурибей (так меня почему-то называли Фёдоров и Недорезов), не вы, а эти вандалы – сволочи, попались бы они мне…

- Достукался, горец! – ядовито прошипел мне зам. начальника отделения – «завхоз» Пшерадовский Казимир Янович, - будем открывать уголовное дельце!   Это он пугал меня – я потом узнал, что он был не таким уж вредным мужиком, но «завхоз» - должность обязывает быть таким, иначе всё разворуют.

К счастью, бульдозер через неделю нашёлся, его «похитили» работники кирпичного завода, чтобы выполнить план по глине. А чего машине простаивать без дела? Косу вытянули тоже они, просто из любопытства. Так из любопытства разбойники режут людям животы – посмотреть, что там внутри!

Наконец без энтузиазма и веселья, мы перетащили скрепер с бульдозером обратно на Опытный завод для доработки, но никто не горел желанием её начинать. К тому же пошли затяжные дожди, так и перешедшие в снег. Скрепер был брошен на дворе завода, и о нём забыли.

Придётся, Нурибей, осень и зиму затратить на теорию, - успокоил меня Фёдоров, - а весной начнём снова шевелиться со скрепером.

И я взялся за теорию. Я ходил в Государственную публичную научно-техническую библиотеку (ГПНТБ), что на Кузнецком мосту. Там был свободный доступ к технической литературе и я, по примеру великого Эдисона, стал читать книги «метрами». Начал с буквы «А» - авиация, автоматические устройства, автомобили, и так до «Я» - ядерный реактор и яшма – её отделка, и т.д.

 Я ходил в библиотеку каждое утро, как когда-то в почтовый ящик 66, и просматривал, отрывочно конспектируя, почти по четверти метра книг ежедневно. Учитывая, что общая длина полок свободного доступа была около пятидесяти метров, и что некоторые книги я всё-таки пропускал, к весне я стал совершенно иным человеком в плане технической эрудиции.

На этом чтении «метрами» я, наверное, и надорвал свою память, которой сейчас нет совершенно – я каждый раз забываю номер своего домашнего телефона, не говоря уже о мобильнике (не понимаю даже, как его вообще можно запомнить!).

Но тогда я стал настоящей ходячей технической энциклопедией. Скажу больше – если кто-нибудь думает, что читать метрами - это скучно, то он здорово ошибается. Скучно изучать, допустим, один и тот же предмет постоянно. А, изучив авиацию, перейти к автоматике, а затем к автомобилям – это же здорово! Каждый день – несколько новых тем, причём, начиная каждую, узнаёшь каким же ты был невеждой в этом вопросе ещё вчера! Всем молодым людям советую читать книги метрами, заручившись знакомством в какой-нибудь хорошей библиотеке. Результатом будете довольны! В частности, именно в этот период я пришёл к идее супермаховика, изобрёл дискретный вариатор и разработал прочностно-энергетический расчёт маховиков, которым горжусь до сих пор. 

Разработал-то я его почти в юности, а сейчас, когда читаю о нём лекцию студентам, повторяя её каждый год уже более трети века, регулярно сбиваюсь и начинаю рыться в конспектах. Сердобольные студенты подсказывают мне вывод формул и участливо ругают «учёного гуся», создавшего такие трудные выводы. Только к экзаменам, узнав из учебника, кто был этим «учёным гусем», удивляются, как можно забыть собственные же выводы. 

- Попейте с моё! – так и хочется ответить им, но я всё ссылаюсь на возраст.

Не повезло мне этим летом в испытаниях – повезло в любви. Возвращаясь из библиотеки, я встретился в самом центре Москвы – на Кузнецком мосту, с яркой и бросающейся в глаза девушкой. Она была в брючках, почти мужском пиджаке с галстуком, небрежно повязанном на тонкой шейке, берете, нахлобученом на бок. Она на ходу ела мороженое, держа его в одной руке, а в другой – достаточно тяжёлый портфель. Мороженое капало, и девушка едва уворачивалась, чтоб не запачкать костюм.

Can I help you? («Могу я помочь вам?») – желая показаться джентельменом, высказал я, а мне в ответ посыпался целый каскад английских фраз, и девушка передала мне свой портфель. Оказывается, я напоролся на преподавательницу английского языка с филологического факультета (филфака) МГУ, что на Моховой. И хотел поразить её моей английской фразой!  

   Она шла как раз на работу, и я проводил её. Мы прошли мимо Большого театра, перешли Пушкинскую (Б.Дмитровку), затем Горького (Тверскую), вышли на Манежную площадь, на Моховую, и оказались у филфака. Я спросил, наконец, у девушки, как её зовут, а она вытянула ко мне шею, сделала страшные глаза и сказала:  

- Царица Тамара! – после чего взяла у меня портфель и исчезла за дверьми здания. Ни телефона, ни встречи!

- Ну, ничего, - думаю я, - если она идёт к занятиям, то в это же время я её встречу, если не завтра, то, по крайней мере, ровно через неделю.

Вызывающий внешний вид, свобода поведения, английский с оттенком «американизмов» - да ещё в начале 60-х годов – всё это поразило меня. И имя Тамара. Какая-то новая музыка этого имени затронула мне душу. Когда посторонняя женщина Тамара – наш управдом в Тбилиси, например, это одно. А когда твоя новая знакомая – Тамара, да ещё царица – это «совсем другая разница»! Итак, сегодня вечером я выпью за знакомство с Тамарой!