Как я уже говорил, в середине декабря жена увезла меня в Тбилиси. Во-первых, Новый Год приближался, и она хотела встретить его со мной. А во-вторых, обнаружилась причина и посущественней. 

Дело в том, что «разоблачение» меня в квартире Тамары, а главное – внезапный приезд жены и мой позорный разрыв с любимой женщиной, так подействовали на мою психику, что я перестал спать. Вадим милостиво уступил нам комнату, перебравшись в другое - «культурное» общежитие, куда ранее перешли жить наши аспиранты, где так и остался в дальнейшем.

Но, несмотря на комфорт, сон ко мне не шёл. Я был слишком возбуждён, в голову лезли нездоровые мысли; я лежал с открытыми глазами и мучился. Потом решил встать и хоть почитать что-нибудь. Выпил кофе, чтобы взбодриться и позаниматься «теорией» до утра.

День прошел как-то сумбурно – я с утра сбегал за выпивкой, познакомил жену с Серафимом и Лукьянычем; мы погуляли немного по заснеженному городку, а вечером выпили снова. Чтобы заснуть, я выпил, как следует. Но сон снова не шёл ко мне.

Тогда я поднажал на кофе, чтобы добиться какой-нибудь определённости. Но так как после кофе я протрезвел полностью, то опять принялся за водку. И к своему ужасу заметил, что не пьянею. Я выпил всё, что было, но в голове – хрустальная чистота. И я стал понимать, что это всё не просто так, а меня травят. Подсыпают, подливают мне в кофе и в водку какую-то отраву, а потом исчезают. Выбегают из комнаты, как тени и ходят под окном. Ждут, когда я отвернусь или выйду в туалет, чтобы снова забежать ко мне и сделать подлость. Ну, погодите, я вам покажу!

Был уже восьмой час утра. В окно было видно, как по снегу в сумерках пробежали какие-то серые тени; они иногда оборачивались и злобно скалились на меня.

Обложили кругом, сволочи! – подумал я, и осторожно, чтобы не разбудить жену, достал из тумбочки огромный воздушный пистолет, уже переделанный на гладкоствольный мелкокалиберный. Положив на подоконник коробку с патронами, я вставил один из них в ствол, закрыл затвор и, открыв окно, прицелился в одну из теней на улице. Гулко прозвучал выстрел. Тень молча рванулась и исчезла. Я перезарядил пистолет и выстрелил в другую тень, которая безмолвно ускользнула.

- Вот, гады, пуля не берёт - значит нечистые! – мелькнуло в голове, - что же делать? Обернувшись, я увидел бледное лицо жены позади себя, а в глубине комнаты, прямо на нашей кровати, я заметил нечто такое, чего не могу забыть и по сей день. Это нечто (или некто) был коротышкой, похожим на большое толстое полено, стоявшее на кровати в изголовьи. Полено было как-бы обтянуто чёрной замшей, мягкой и нежной, а в верхней части его горели зелёным фосфористым светом большие глаза. Глаза были спокойными и уверенными, и сам «он» стоял твёрдо, как забетонированный столб.

- А вот и «главный»! – покрывшись холодным потом, подумал я, и, глядя «главному» в глаза, не раздумывая, выстрелил в него. «Главный» и не пошевелился.  

Тогда я в ужасе швырнул в него пистолет и со зверинным рёвом кинулся на него. Я кусал его, рвал его на части, а он спокойно и уверенно продолжал смотреть мне в глаза. В комнате вдруг зажгли свет, и я почувствовал, что меня крепко держат за руки. Я рванулся, куснул кого-то, а потом вдруг увидел, что меня держат соседи по общежитию. Лиля трясла меня за плечи и что-то кричала, вся в слезах.

Увидев, что я пришёл в себя, меня отпустили. Я сел на кровать и оглянулся на изголовье. Там было пусто.

- А где Главный? – спросил я

Меня снова схватили. Так продержали меня, уже сколько, не помню. Кто-то успел вызвать скорую помощь, как я понял, с психиатрическим уклоном. В комнату вошли два здоровых мужика в белых халатах, сделали мне укол в вену. Я не сопротивлялся, так как начал понимать неадекватность своего поведения. Вкололи мне, как я узнал позже, аминазин.

С этим препаратом я ещё встретился и гораздо позже, но действие его я никогда не забуду. При полном сознании, я почти не мог шевелиться. Состояние было, как у животного, тигра, там, или медведя, в которого стрельнули обездвиживающей пулей; по крайней мере, как это показывали по телевизору.

Мужики подхватили меня под руки и снесли вниз. Усадили, вернее, уложили в машину типа УАЗика, жену посадили рядом, и мы поехали. Минут через сорок (я понял, что мы ехали не в Москву, а в пригород), меня выволокли и затащили в красное кирпичное двухэтажное здание. Немного посидели в коридоре и завели в комнату врача.

      К тому времени я уже соображать начал хорошо, но двигался с трудом. С врачом старался говорить с юмором: перепили, дескать, и я решил попугать друзей игрушечным пистолетом. А соседи приняли всерьёз, ворвались в комнату, схватили и ребят этих вызвали. 

- Ну, виноват, я, но не в тюрьму же сажать из-за этого! – заключил я.

За хулиганство можно и в тюрьму, - устало ответил врач и проверил мои реакции.

- Что это мне вкололи ребята? – успел спросить я врача, - сильная вещь, первый раз встречаю!

Будешь буянить, встретишь ещё раз! – ответил врач, и взглянул в какую-то бумажку, сказал: «Аминазин, три кубика двух с половиной процентного раствора с глюкозой – внутривенно!».

 - А – а, ответил я, - запомню, может, пригодится!

Меня отпустили под честное слово жены, что она первое время не оставит меня одного. Она ответила, что сегодня же отвезёт меня домой в Тбилиси.

- Вот так будет лучше! – с облегчением сказал врач.

Лиля остановила такси и отвезла меня в «Пожарку». Собрала вещи, и мы поехали на Курский вокзал. Долго стояли в очереди, но сумели-таки взять билеты на вечерний поезд на Тбилиси – продали разбронированные билеты. Стоили тогда билеты сущий пустяк, сейчас электрички дороже!

Ехали в плацкартном вагоне, я преимущественно спал, отсыпаясь за две бессонные ночи.

Про случай со мной договорились никому не говорить; я понял и хорошо запомнил, что же это такое – «белая горячка», никому не советую, ею «болеть»!

Тбилиси встретил нас новогодними хлопотами. Надо сказать, что эти хлопоты были обоснованными - есть было нечего, а стало быть, и закусывать нечем на встрече Нового Года. В Москве особых изменений в продовольственном вопросе я не заметил, да мне было и не до этого – любовь не давала замечать ничего вокруг. А в Тбилиси я воочию увидел, что такое голод, да, да, голод, как, например, в 1946 году и ранее.

В самом конце 1963 года, да и в первой половине следующего, продовольственные магазины были практически пусты. Особенно волновало народ отсутствие хлеба – в Грузии, да и вообще на Кавказе, хлеб едят килограммами – это вам не Германия! В остальном выручал рынок или «базар» по-местному, но цены были заоблачными. Но хлеба и на базаре не было – продавали кукурузный «мчади» (пресные лепёшки), но хлеба они населению не заменяли.

Новый Год договорились встречать с однокурсниками на квартире у одного из товарищей. Вино, чачу, зелень, лобио, пхали (простите за неприличное название – это всего лишь зелёный кашеобразный острый салат), хули (ещё раз простите, но это сильно наперчённый салат из варёной свёклы), и другие разносолы (не буду перечислять, чтобы больше не извиняться!) привезли из деревень. Кур (по-местному «курей») и другое мясо купили на рынке («базаре»).

Нам же с женой дали самое серьёзное задание – достать хлеб. Мы устроились в засаде у одной из булочных, по-местному «пурни», и стали ждать машину с хлебом, которая должна была по «секретным» сведениям подъехать вечером 31 декабря.

Наконец, показалась машина. Вот где спорт-то пригодился. Расталкивая голодных людей локтями, я как гиббон, вскарабкался в кузов и стал кидать большие «бублики» хлеба (а только такой и выпускался то время в Тбилиси) Лиле. Та нанизывала этот хлеб на руку, отражая попытки отнять, или хотя бы куснуть дефицитное лакомство. Вся операция заняла секунды, иначе бы Лилю с хлебом растерзала толпа. Я выскочил из кузова и по головам спустился на землю. Об оплате за хлеб не шло и речи.

Редко такие приезды машин с хлебом оканчивались без летального исхода. Вот и на этот раз, как мы узнали позже, два пожилых человека были затоптаны насмерть в давке у машины.

Это в годы-то Хрущёвской «оттепели», после победы в Великой Отечественной войне, после изобилия 1952-56 годов, погибнуть в давке за хлебом перед самым Новым Годом! Нет, всё-таки «боюсь я данайцев, даже дары приносящих!», как говорил старик Лаокоон перед тем, как его с семьёй задушили два питона. Поэтому и голосую теперь за кого угодно, только не за коммунистов!

Чтож, встреча Нового 1964 Года прошла весело. Пили наиболее популярное в восточной Грузии вино «Саперави», известное тем, что оно окрашивает в красный цвет даже стаканы. Виноград «Саперави» в отличие от многих других сортов красного винограда, имеет окрашенную в красно-чёрный цвет мякоть. Ведь я не открою, наверное, секрета, если скажу, что не только розовое, но и многие сорта белого вина готовят из красного винограда. Но у тех сортов винограда только кожица – красная, а мякоть – белая или розовая. 

Пили также чачу, приготовленную перегонкой из отжатого винограда – шкурок, косточек – сброженных без сахара. Ели салаты с вышеупомянутыми неприличными названиями, без которых не обходится ни один грузинский стол. Острый перечный вкус этим салатам придаёт особая «дьявольская» смесь, жертвой которой я когда-то чуть ни стал.

 Очищенные грецкие орехи перемалывают (хотя бы в мясорубке) с особым страшно горьким мелким перцем, похожим на черешню. По-болгарски он называется «люта чушка», а по-грузински, как и обычный горький перец – «цицаки».  

За день-два этот перец «выдавливает» из орехов масло, как уверяют специалисты, «своей горечью». Так вот, это масло капают, буквально одну каплю на блюдо пхали или хули, чтобы эти блюда европеец уже точно не смог бы съесть. Грузины там, абхазы, испанцы, и особенно корейцы, ещё смогут есть такие горькие салаты, а жители «культурных» стран с умеренным климатом – «ни в жисть»!

Однажды я, по-ошибке, утром «хватанул» глоток такого масла из стакана, приняв его за лимонад. Горло «замкнулось» тут же, я задыхался, выпучив глаза. Хорошо, люди поняли, в чём дело, и залили мне в рот чачи – вода в таких случаях может только навредить.

Были хорошие кавказкие тосты – за Новый Год, за присутствующих, за хозяев, за родителей, детей, братьев и сестёр, других более дальних родственников, за их друзей и их «кетилеби» (буквально – «хороших», видимо, приятелей или тех, кто им приятен, что ли).

В общем, доходили и до таких тостов, где буквально, признаются в вечной дружбе и любви к человеку, но при этом просят назвать своё имя, так как его просто ещё не знают.

Мои «патентованные» тосты «за любовь до брака, в браке, после брака, вместо брака, и за любовь к трём апельсинам!», а также «за успех безнадёжного дела!» понятны не были, восприняты они были с настороженным молчанием, и только уже при расставании один из гостей, спросил меня:

   - Зачэм пыт за дэло, катори безнадиожни?

На что я ему ответил в его же манере:

- А зачэм пыт за дэло, катори и бэз этого выгорит?

- Пачему выгарит, пажар, что ли?

Я кивнул, что действительно это тост про пожар, захватил со стола, как старый еврей, «кусок пирога для тёти Брони, которая не смогла прийти», и мы с женой уже под утро пошли домой.

Моя поездка в Тбилиси была примечательна вот этой встречей Нового Года, и ещё тем, что 15 сентября этого же года родился мой младший сын Леван. Его мама ещё намучается со мной, будучи беременной, об этом я отдельно расскажу.

Я ожидал, что мой сын станет учёным, спортсменом, писателем, поэтом, журналистом, художником или полицейским, наконец, повторит специальность кого-нибудь из родственников. Но если бы мне позволили назвать миллион специальностей, я бы назвал весь миллион, остановившись на специалисте по внеземным цивилизациям или переводчике с суахили, но не назвал бы его реальной специальности. А стал он…мастером по изготовлению бильярдных столов, этаким бильярдным Страдивари.

Но я, с моей дотошностью, всё-таки отыскал его предка, который занимался почти тем же. Это был мой прадедушка – отец моей бабушки - Георгий Гигаури, мебельный фабрикант, несостоявшийся «поставщик его императорского высочества». Тот самый, которого так подвёл князь Ольденбург, забраковав его огромную партию мебели. Возможно, среди этой мебели были и бильярдные столы…

В феврале я снова приехал в Москву и простился в кафе «Огни Москвы» с Тамарой. А в конце апреля с двоюродным братом Димой   поехал на празднование Пасхи в Рязань к родственникам. Это были родственники Марии Павловны - тёщи моего дяди, а следоватльно и наши.

Рассказываю про это путешествие, чтобы показать, как голодала в 1963 –1964 годах вся Россия, а не только Грузия, которую, может статься, Хрущёв хотел наказать, как родину Сталина. Но за что же было наказывать родину Есенина, да и всю Россию, за исключением, пожалуй, только Москвы?

Ничего не подозревая, мы с братом выехали в Рязань, не взяв с собой никаких припасов. Поселились в центральной гостинице и тут же познакомились с двумя девицами, тоже по их словам, приехавшими из Москвы на празднование Пасхи. Они остановились в номере этажом выше нас. Договорившись отметить встречу у нас в номере (чтобы не повторять московских ошибок с ресторанами и с игроками «Динамо»), мы спустились в магазин, чтобы взять выпивку и закуску.

В пустых магазинах на нас посмотрели, как на провокаторов. Мы кинулись в гостиничный ресторан и смогли взять там лишь несколько бутылок залежалого ликёра «Роза», несколько порций «мяса кита тушёного» и несколько кусков хлеба нарезанного, ярко жёлтого цвета, крошившегося в руках.

И мы с девушками пили за знакомство липкий сладкий ликёр, заедали его пахнущим рыбой, несъедобным мясом кита (не путать с кетой!) и крошками жёлтого, похожего на кукурузную лепёшку, хлеба.

Мы быстро захмелели. Девушка брата (а мы сразу же их «поделили» - он выбрал себе полную, я – худенькую, поинтеллигентней!), быстро   «свалилась», и мы её положили спать на софу. «Моя» оказалась выносливее и «злее». Мы допили всё, что было, а затем она попросила меня проводить её наверх, в их «девичий» номер. Чтобы, по её словам, не устраивать «групповухи». Я проводил подругу наверх. Её, конечно, вело, но номер открыть мы сумели. Она едва добежала до кровати, кинулась в неё, и … похвасталась, чем пила-закусывала. 

Признаюсь, что тогда я и сам был близок к этому. Я постоял над телом «отрубившейся» девушки, несколько минут, соображая, исполнять ли мне свой мужской долг, или нет. Потом решил, что если бы мы только пили ликёр, я бы, пожалуй, этот долг исполнил бы. Но мясо кита, так напоминавшее старую говядину, притом пахнущую рыбой, живописными кусочками лежавшее на подушке в розовом ликёрном «соусе», отбило у меня всякую мысль о сексе.

Я вышел из номера, и, не заперев двери, бегом спустился вниз. Хорошо, что дверь была не закрыта, и я успел в туалет. Поэтому я ни перед кем не успел похвастаться своей трапезой. Дима спал на своей кровати, подружка его - на софе. Я растолкал её и попросил пройти наверх, присмотреть за товаркой, чтобы та не задохнулась.

Мы спали до вечера, а утром в субботу в канун Пасхи, собрались к родственникам. Перед уходом нас всё-таки навестили «подружки» и попросили денег «в долг». Мы ответили, что-то вроде «сами побираемся», и пошли встречать Пасху.

Вот так мы вели себя в Страстную пятницу! Ничего про всё это я больше не скажу и говорить не хочу. Но одну мысль всё-таки выскажу – такому народу (как мы с братом, разумеется, никого еще я не имею в виду!) – так и надо! Такую жизнь, такого Хрущёва, таких баб, такую выпивку и такую закуску! Кушайте, как говориться, на здоровье, и не жалуйтесь!

 

                                      Противный Вася и приятная Таня

 

Между приездом из Тбилиси и поезкой на Пасху в Рязань, как я уже гворил, произошла размолвка между мной и Тамарой. Или, короче, я получил по заслугам и опять остался «холостым». И, как я предполагал, наступило время заняться Таней – женой моего друга Володи.

Но на этом пути мне встретились два обстоятельства – хорошее и плохое. За время моего пребывания в Тбилиси Таня, как и преполагалось, развелась с мужем – это хорошо. Володя так и жил у Ани и в общежити не появлялся.

А плохо то, что «свято место пусто не бывает» - у Тани завёлся ухажёр из числа «салажат» - аспирантов нового призыва – некто Уткин. Он жил в комнате с Васей Жижкиным – инженером-исследователем с математическим уклоном, человеком очень высокомерным, моим вечным оппонентом. Мы с Жижкиным сходились только в одном – оба были не дураки выпить. Но в остальном – сплошной антагонизм.

Вася был худ, немощен, хотя и задирист. Он ещё тогда терпеть не мог лиц кавказских национальностей, к которым причислял и меня. Ну, а лично меня он ненавидел не только из-за этого. Причины были, и о них я ещё расскажу. Вот из-за этой-то ненависти, он, этот Кощей-Вася, заметив, что я неравнодушен к Тане, а она ко мне, надумал опередить меня. Он успел познакомить Таню со своим «сожителем» по комнате Уткиным (имя его я позабыл). Лично он сам не стал на моём пути, так как вероятность успеха была близка к нулю. Дамы его не жаловали из-за непонятности его разговоров с математической терминологией, «теловычитания», и неимоверной заносчивости.

Когда у меня появилась штанга, я, как и всем, предложил Васе поспорить со мной с хорошей форой в его пользу. Но тот отказался, мотивируя тем, что только тупые и умственно отсталые люди могут поднимать тяжести. А умные, дескать, занимаются соответствующими видами спорта, например, шахматами. У Васи был первый разряд по шахматам, а я не знал даже, да и сейчас не знаю названия фигур. Но в детстве мне как фокус кто-то показал так называемый «детский мат», и я решил попытать счастья в споре с Васей.    

Вынесли шахматы, поставили на стол для глажки, кинули жребий, мне выпало играть белыми. Мы стали расставлять фигуры, причём я механически повторял все действия Васи. Получилось, что короли у нас стояли по одной линии – видимо, так правильно. Я, помня, чему меня учили в детстве, сыграл: первый ход – обычный: пешка е2-е4. Жижкин – как и положено разрядникам, сыграл тоже королевской пешкой. Затем я вторым ходом выдвинул офицера или слона (не знаю, как он там правильно называется!) на с4. Жижкин выдвинул своего коня. Третьим ходом я выдвинул королеву (или ферзя) на h5. Вася задумался и почему-то выдвинул далеко своего правого офицера (или слона). Я заранее торжествовал – Вася был обречён, но пока не понимал этого.

- Вася, - вкрадчиво спросил я, - а что я тебе буду должен, если проиграю?

- У нас тариф единый – бутылка! – не задумываясь, выпалил Вася.

- Тогда беги за бутылкой – ты проиграл! – громовым голосом провозгласил я и поразил ферзём (или королевой) его пешку f7, - мат тебе, Вася! Детский мат от тупого силовика, кавказца, первый раз взявшего в руки шахматы! Если не веришь, что тебе мат, я могу доказать это матом – скаламбурил я.

Среди болельщиков стоял гомерический хохот. Жижкин сидел в шоке – он мог «убить» моего ферзя королём, но становился под удар офицера! Такую досаду и ярость я видел у него впервые. Он побледнел и чуть ни кинулся на меня с кулаками.

- Вася, что я вижу, - с удивлением спросил я, - ты собираешься бить тупого силовика? И надеешься, что ты не рассмешишь публику?

- Гони трояк! – загудели болельщики.

Жижкин забежал в свою комнату, выбросил оттуда скомканный трояк и тут же захлопнул дверь. Перворазряднику – и так попасться на детский мат!

Кто-то из болельщиков сбегал за бутылкой, и мы пили её прямо на столе для глажки, выкрикивая оскорбления в адрес проигравшего, даже пинали его дверь ногами. Вдруг дверь рывком распахнулась и показался Жижикин, на нём не было лица, а на том чего не было, блестели слёзы ярости.

- Реванш, я требую реванша! – орал он срывающимся голосом.

- Во-первых, после детского мата реванша не бывает – это на всю жизнь – посмотри правила. Во-вторых, потренируйся в шашки, а шахматы даже в руки не бери! Чмур позорный! – шикнул на него я, и Жижкин пропал.

Прошло время, Жижкин успокоился и уже не требовал реванша. Но, тем не менее, постоянно говорил о превосходстве математики над другими науками.

А как раз в то время – что-то с ранней весны 1964 года - на первом этаже нашей «Пожарки» стали устанавливать большую вычислительную машину для ЦНИИС. Так как она должна была излучать сильное электромагнитное поле, от которого на втором этаже даже ножи вставали «дыбом», то аспирантов до конца года должны были переселить в другие общежития, а старым и семейным – дать комнаты в квартирах.  

Так вот, уже зная о том, что машина может «в лоб» решать самые сложные дифференциальные уравнения, я возражал Жижкину, что с появлением машин кончается время «чистых» математиков, и их место займут прграммисты и операторы.

Но он всё же настаивал на преимуществах математического ума и подкидывал нам «технарям» задачки из «Живой математики» Перельмана, которые я тут же решал, изучив в детстве эту книгу почти наизусть. И тогда я решил «подкинуть» самому Васе на спор математическую игру, которую узнал от массовика-затейника в санатории в Новом Афоне ещё в 1948 году.

Играют двое – один называет цифру, другой прибавляет к ней число от единицы до десяти и называет готовую сумму, затем это же делает первый и т.д. Тот, кто первым назовёт цифру 100 – выигрывает. Казалось бы – игра примитивная, да, оказалось, не совсем.

Вася смекнул, что эта игра как раз для него, и согласился. Собрались вечерком на кухне, поспорили на бутылку. По трояку взяли с нас предварительно, чтобы потом вернуть выигравшему. Начали играть пока для ознакомления. Жижкин назвал число – 37; я говорю следующее – 45, и практически выигрываю, так как что бы ни прибавлял Жижкин к этому числу (от 1 до 10!), следующим я назову только 56, и т.д. – 67, 78, 89 – т.е. чтобы втрое число было больше первого на единицу. А после 89 соперник мог назвать только число от 90 до 99 - и в любом случае я называю 100. Вася вынес из комнаты листок бумаги и быстро составил последовательность от обратного - 89, 78, 67 … и так до 12. Следовательно, кто первым назовёт 12, тот и выиграл. Он ещё раз проверил свои выкладки и смело сказал мне: - Начинай, но чтобы первое число было меньше десяти!

- Но такого в условии не было! – деланно возмутился я.  

- А тогда я спорить не буду! – твёрдо стоял на своём Вася, заглядывая в свою шпаргалку.

- Тогда спор на две бутылки! – потребовал я, поддерживаемый болельщиками.

- А хоть на сколько! – хвастливо заявил Вася, - всё равно побежишь в магазин ты. Я понял алгоритм твоей примитивной задачки!

- Тогда слушайте все, - значительно произнёс я, - называю цифру – «единица»!

Жижкин взглянул на свой лист и стал что-то лихорадочно вычислять. Потом густо покраснел и неуверенно сказал:

- Единицу – нельзя!

- Почему? – возмутились все, - разве это больше десяти?

Жижкин швырнул в нас карандашом, скомкал бумажку, и, обозвав всех тупарями, чуть ни плача забежал к себе в комнату, заперев за собой дверь.

Народ явно не понимал в чём дело. Я подобрал бумажку, брошенную Васей, и прочёл по ней весь ряд чисел, которые надо было говорить: 89, 78, 67 и т.д. – до 12. То есть, каждое последнее число было меньше предыдущего на 11. А последнее число – 1, он проставить не догадался. Но если я назвал единицу, то, что бы ни прибавлял Жижкин, следующей я назову 12, и пошло-поехало до 100. Вот он и рассвирепел на свою же детскую ошибку.

Мы стали трясти дверь и требовать: «Васька, математик херов, давай вторую трёшку, а то дверь высадим! Ты народу обещал!»

Вася подсунул под дверь вторую трёшку, но пить с нами - «тупарями» - отказался. Нам же лучше – больше останется! Естественно Жижкин возненавидел меня всеми фибрами своей математической души и назло мне познакомил Таню со своим соседом Уткиным.

Уткин был полным невысоким парнем в очках, типичным школьным отличником, даже стриженым под «полубокс». Он по вечерам заходил в гости к Тане «на чай», причём действительно на чай, выпивкой там и не пахло. 

Я «подловил» Таню на кухне и завёл разговор – «про это, да про то». Она призналась, что Уткин – для неё как подружка, «толку» от него нет, только время тянет. Я всё понял и пообещал зайти в гости вечером.

Сказано – сделано, часов в 10 вечера, когда сын Тани Игорёк должен был уже спать, я положил в портфель бутылку модного тогда портвейна «777», свой огромный чёрный пистолет и постучал к Тане. Дверь была не заперта, и я вошёл. Таня с Уткиным сидели за столом и пили чай вприкуску. Я присел за стол со стороны Тани и поставил бутылку.

- Мы не пьём! – серьёзно сказал Уткин и насупился.

- А мы пьём! – неожиданно ответила Таня и засмеялась. Уткин откланялся и вышел.

Мы весело разлили вино по стаканам и чокнулись. И вдруг в незапертую дверь просунулась круглая физиономия Уткина, проговорившая, что это невежливо врываться в чужую комнату, где люди беседуют…Точно, Жижкин накрутил ему хвоста и послал мешать нам. Тогда я расстегнул портфель и вынул чёрный пистолет, о котором в общежитии все знали и помнили ещё с моей белой горячки в декабре.

Круглая физиономия исчезла, и я по-хозяйски запер дверь. Выпили, поговорили о жизни, о Володе, о нас двоих. Я погасил свет (чтобы в окно не заглядывали с улицы!) и стал валить Таню на кровать. В комнате стояли две узенькие общежитейские кровати, придвинутые друг к другу. На той, которая ближе к стене, уже спал Игорёк. Так что, валить надо было осторожно. 

На Тане был мой любимый бежевый сарафан, обтянутый до предела. Ни одна частичка ладного привлекательного тела Тани в нём не скрывалась. Я стал нащупывать молнию, чтобы расстегнуть её. Но это мне не удалось, а сарафан сидел, как влитый. Удалось лишь немного приподнять юбку, а под ней – конец всему! – были плавки обтянутые ещё сильнее сарафана, и застёжек никаких не нащупывалось. Тщетно я провозился, лёжа на бывшей жене друга, да ещё она и приговаривала, правда со смехом:    

- Уступи тут вам, всё общежитие будет завтра знать!

Или:

- Трахаться – смеяться, а аборт делать – плакать!

Я понял, что сегодня не выйдет ничего, «путём», по крайней мере, встал, поцеловал Таню и вышел.

А назавтра Таня – была сама внимательность. Пригласила на утренний чай (действительно чай!), посидели, поговорили «за жизнь». Она подготовила Игорька в детский сад – мальчик ко мне хорошо относился, как к другу отца, и не хотел уходить. А, уходя с Игорьком, Таня тихо сказала мне: 

- Ты не обижайся, заходи вечером!

 Я не обиделся и зашёл. Таня была в халатике; он, правда, не шёл ей так же как сарафан, но был, видимо, уместнее на сегодня. Выпили, погасили свет, и я легко повалил Таню на кровать. Игорёк недовольно засопел и повернулся к стенке. Расстегнув халат, я стал искать рукой ненавистные плавки, но не находил их. «В чём дело?» – не мог понять я. Жижкин был где-то прав – математик бы сразу догадался, а тупарь-силовик – нет. Плавок-то не было! Таня завлекательно похохатывала, пока я тщетно искал их. А потом!

Потом было то, за что я привязался к Тане так, как к никому до неё. Кроме упругого, сильного, ладного тела, у неё был такой азарт, самозабвение что-ли, врождённая любовь к мужику и мужскому телу, восхищение им в полном «формате», что не «упасть в любовь» (как говорят англичане) к Тане было просто нельзя.

Игорёк просыпался несколько раз и сквозь сон недовольно ворчал:

- Нурик, перестань толкать маму, зачем ты бьёшь её?

На что мы шёпотом отвечали, что это ему только показалось, мы лежим мирно, и вообще, любим друг друга …

                   

                                                  В русской армии говорим по-русски

   

   В Политехническом ВУЗе, который я закончил, была военная кафедра, нас учили на сапёров, но лагерей мы не прошли – Хрущёв начал всеобщее разоружение страны. Так я и остался – не офицер, но и не солдат. А тут мною, как всегда невовремя, заинтересовался Московский военный комиссариат. Пришла повестка, и слова «будете подвергнуты насильственному приводу», содержащиеся в ней, повергли меня в панику. Надо было спасать себя – «спасаться». Я запасся справкой из аспирантуры, но, не доверяя Вооружённым Силам, я решил не быть годным к службе в них ещё и по здоровью. И был прав, потому что, оказывается, забирали на офицерскую службу, и аспирантура бы не помогла.

Апеллировать я мог на глаза: левый – 1,5, правый – 3, но это было слишком мало, и, кроме этого, на кровяное давление. Когда я активно выступал как штангист, систолическое давление крови доходило у меня до 150 мм. Но это тоже не ахти сколько.

Поэтому я, выбросив первую повестку, чуть не сказал «стал ждать» - с ужасом стал ожидать вторую, а пока купил очки со стёклами минус 11 диоптрий и тонометр – аппарат для измерения давления.

Очки в мнус 11 диоптрий я стал носить постоянно, пугая окружающих толстенными стёклами – решил привыкнуть к ним. Достал таблицу для проверки зрения – эту «Ш Б, м н к …» и так далее до микроскопических букв, и выучил её наизусть. Изучил по медицинской энциклопедии проверку миопии (близорукости) по световому пятну на глазном дне.

С тонометром ничего путного не выходило, пока я не понял принципа его действия. Надувная шина-подушка сжимает артерии до тех пор, пока кровь не остановится в артерии руки, а затем снижаем давление, пока кровь не сможет «пробить» это давление. Тогда появляются первые «тоны» в фонендоскопе и первые удары пульса на руке. А до этого я, к своему удивлению, обнаружил полное отсутствие пульса на руке, как будто сердце и не билось.

- А зачем резиновая подушка, - подумал я, - когда у меня имеются достаточно сильные мышечные «подушки» - мышцы-антагонисты: двуглавая и трёхглавая (бицепсы и трицепсы), которые при желании зажмут артерию так, что крови нипочём не пробиться.

Я попробовал измерять себе давление без надувной резновой шины-подушки, невидимо «включая» мышцы-антогонисты и пульс, а стало быть, и давление стало пропадать начисто. Таким образом, я мог снизить себе давление до любого, почти смертельного значения, например, до 70 на 40.

Накачивает, скажем, врач шину, а я параллельно «включаю» мышцы. Начинает врач выпускать воздух, а я – отпускать мыщцы так, что при 70 мм ртутного столба появляются первые удары, а при 40 мм – затухают. Человека с таким давлением надо не в армию отправлять, а в реанимацию.

А глаза я натренировал так, что только при стёклах минус 11-12 диоптрий начинал едва видеть первую и вторую строчку выученной наизусть таблицы. Тогда врач пускал мне в зрачок свет и говорил: «Смотрите вдаль».

Хрена! – про себя отвечал ему я, и огромным усилием воли начинал рассматривать ободок лупы у самого моего носа. Глазные мышцы работали как мои трицепсы и делали хрусталик как можно более выпуклым. Пятно на сетчатке расплывалось – налицо сильнейшая миопия.

А до осмотра я подготавливал врачей соответствующим анамнезом или беседой о хилости своего здоровья.     

С каждым годом близорукость всё усиливается, книги у самого носа читаю! Вот что ученье со мной сделало! – это я окулисту.

- Хожу как во сне, засыпаю на ходу, а если жарко или воздух спёрт – падаю в обморок! - симулировал я сильнейшую гипотонию терапевту.

Врачам надоело со мной мучиться, и они признали меня негодным к военной службе. Выдали мне документы на руки и сказали: - «Неси в военкомат сам!».

- А если я потеряю? – наивно спросил я.

- Да ты скорее голову потеряешь, чем эти документы! Они для тебя дороже золота – это твоё освобождение от армии! – посмеялись врачи.

Я донёс документы до военкомата в целости и сохранности. Только едва не валясь с ног – я не пропустил ни одной пивной по дороге до военкомата.

Я не стал делать из моих методов секрета и научил им всех страждущих, которых считал достойными избежать военной службы. И эти мои методы помогли почти всем, кого я им обучил. Прослеживая будущее этих людей, я убедился, что не зря давал свои советы – избавясь от армии, они стали достойными, где-то даже известными людьми, приносящими пользу людям и без военной службы. А за советы – простите, но ведь тогда у нас была страна сплошных Советов!

Но на три дня лагерной военной подготовки или «сборов» меня всё-таки взяли. Вместе с такими же «инвалидами», как и я. Эти три дня беспробудной пьянки забыть будет трудно. Помню только, что я, в очках со стёклами минус 11, постоянно спрашивал у офицера, обучавшего нас обращению с противогазом:

- Товарищ майор, а очки куда надевать – поверх или подниз противогаза? У меня, видите ли, стёкла минус 11, я ничего без очков не вижу. А поверх – очки не лезут, подниз – не помещаются! Боюсь, я без очков по своим стрелять начну!

Бедный майор потел и краснел, но ничего ответить не мог, кроме одного: «В уставе не записано!».

Но я не отставал:

- А если не записано, то, что мне – по своим, что ли, стрелять?

Смеялись так, как на концертах Райкина, даже больше. Я не понимаю, почему такой «выгодный» сюжет прошёл мимо наших юмористов?

И ещё - в лагерях я поверил в принципиальность нашего офицерства. Дело в том, что там я познакомился с коллегой по «сборам», армянином по-национальности. Он узнал, что наш командир – майор, тоже армянин. И решил уйти в город в увольнение без очереди.

Вот смотри, - говорил он мне, - я обращусь к нему по-армянски, и он отпустит меня.

- Ахпер майор! – отдавая честь майору, заорал мой коллега по-армянски, что означало: «Товарищ майор!». Дальше должна была следовать просьба об увольнительной. Но майор не дал ему закончить. С невозмутимостью какого-нибудь индейца Виниту, и, не отдавая чести, он произнёс на ломаном русском языке (ибо другого он не знал!):

- Руским хармим гаварим па руским! – что должно было означать: «В русской армии говорим по-русски!».

Спасибо тебе, безвестный товарищ майор, за принципиальность, и за то, что не пустил своего изворотливого соотечественника в увольнение! Больше бы таких принципиальных офицеров в «руским хармим»!

Я с нетерпением ждал моего возвращения в «Пожарку». А вдруг Таня уйдёт куда-нибудь «налево». Я почему-то постоянно стал ревновать Таню, что раньше у меня замечалось только эпизодически, вспышками.

Зная как она любит мужика, я нет-нет, да и представлял её с другим. Мне трудно это вообразить себе сейчас, но говорю по памяти – это невыносимо! В этот раз всё окончилось благополучно, но были моменты, когда только чудом дело завершалось без кровопролития.

У меня была своя комната (которую Вадим покинул ещё до нового года), а Игорька, видя такой расклад дела, забрала к себе Танина тётка Марина. По счастью она работала в том же детском саду, куда ходил мальчик. Мы были предоставлены себе и пользовались этим сполна.

В тёплую погоду – это уже в мае-июне, ходили на пруд на Яузе, что был в сотне метров от дома. Купались, выпивали, наслаждались созерцанием друг друга в купальных костюмах. Потом бежали домой, запирались на полчасика, и передохнув – снова на пруд.

Иногда почему-то Таня уводила меня не домой, а в заброшенный яблоневый сад неподалёку. Мы стелили там наш половичок и занимались тем же, что и дома. Таня смотрела своими светло-голубыми глазами в небо, они сливались по цвету с весенним небом, и улыбаясь, пела песню яблоне, что росла над нами, признаваясь ей в любви… Неужели это действительно было когда-то?

Я был бы неблагодарным, человеком, если бы не упомянул об успехах ещё на одном фронте, пожалуй, важнейшем – научном. За февраль-март-апрель мы подготовили скрепер к испытаниям снова. «Косу» и все мало-мальски заметные и ценные вещи сделали съёмными, датчики закамуфлировали грязными бинтами на клею. Бульдозер чаще всего отгоняли домой – до полигона было километров пять-семь, и бульдозер проходил их своим ходом меньше, чем за час. В середине мая мы начали серьёзные испытания.