Когда я приехал в Тбилиси, жена уже вышла из роддома. Все удивлялись, как это – я живу в Москве, а жена рожает в Тбилиси. Я шутил, что семенной материал пересылал в письмах.

Назвали сына Леонидом, в честь отца жены, погибшего на войне. По-грузински это имя звучит как «Леван», так мы называем его и сейчас. Лиля с недавних пор работала в Академии Наук Грузии в Институте механики машин и полимерных материалов (да, да именно таким эклектическим названием обладал этот институт!), младшим научным сотрудником.

Она посоветовала мне зайти туда и побеседовать с начальником её отдела кандидатом наук Гераклом Маникашвили. По мнению Лили, мне в этом институте было самое место. Если кто читал и помнит прекрасную книгу братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу», то там был описан точно такой же институт.

Институт был создан, видимо, как кормушка для детей и родственников «уважаемых» людей из Академии Наук и других важных организаций. Директором института был пожилой и хилый, как телом, так и умом, Самсон (простите) Блиадзе. Но подлинным «хозяином» института был вице-президент Академии Наук академик Тициан Тицианович Трили. Ну и имена же были у ведущих учёных института, подстать его названию! (примечание автора: проверяя по справочникам должности и фамилии VIP-персон, упоминаемых Нурбеем Гулиа в его рассказах, я обнаружил, что должность вице-президента Академии Наук Грузии в те годы занимал академик Рафаэль Рафаэлевич Двали. Но Нурбей Владимирович наотрез отказался называть его так, утверждая, что ему виднее, как звали его гросс-шефа, благодетеля, да и вообще – близкого человека!)

Трили уже давно был вице-президентом и его могли переизбрать. Тогда для него уже было уготовано «тёплое» местечко директора института, с которого не было никакого спроса за его продукцию. Перед каждым переизбранием в Академии Наук, директор - Самсончик, как его называли сотрудники, начинал жаловаться: 

Ах, устал я, как я устал от этой директорской должности! Нет, кажется, я перейду на начальника отдела, там проще! Попытаюсь уговорить Тициана, чтобы отпустил меня!

Но выборы проходили, Трили оставался на своём месте, а усталость Самсончика как рукой снимало - до следующих выборов, разумеется.

Аббревиатура института была сложной: НИИММиПМ АН Грузинской ССР. Когда я спросил жену, как ухитряются произносить это название люди и что же даёт науке этот институт, Лиля ответила.

- Между нами - сотрудниками, наш институт называют НИИ Химических Удобрений и Ядохимикатов. Судя по аббревиатуре (которую я не решаюсь привести!), это же самое наш институт и даёт науке! Но если там появится такой человек как ты, то есть с передовыми, московскими знаниями, то он станет подлинным научным руководителем института!

О, святая простота и наивность! Жить на Кавказе, и не понимать Востока! Рабы им нужны из России, в том числе и учёные рабы, а не руководители! «Водить руками» или «руко-водить» они и сами могут, даже с таким умишком, как у старого склеротика Самсончика Блиадзе. А вот трудолюбивые и умные рабы – они нужны всегда - пожалуйста!

Здесь я выскажу свой взгляд на очень опасное заблуждение русских, а может быть и всех европейцев, в оценке людей с Востока, в том числе и кавказцев.

Видя, в основном, не шибко высокий научный, а иногда, что греха таить, и культурный уровень этих людей, европейцы полагают, что эти люди убоги умом, бесхитростны, и рады будут служить образованной элите за скромное вознаграждение.

Как бы не так! Даже если у кого-то из них нехватает культуры (нашей - европейской) и современных научных знаний, то не стоит заблуждаться насчёт их ума. Ум, особенно задний, вкупе со скрытностью, у них имеется, да побольше, чем у иных лиц с европейским менталитетом. Восточный человек осторожен, льстив с начальством, но стоит зазеваться – съест и начальника с потрохами. Не побрезгует никакими методами, нравственность - в сторону, один расчётец. Методы Ленина, одним словом!

Дело в том, что обмануть, не исполнить данного обещания, убить, если дело того стоит – это грех с нашей, европейской точки зрения. А для них важно, кого обмануть или убить – своего человека, или чужака - «гяура». Мы же сами, нередко, всю его недолгую жизнь ласкаем и холим поросёнка, даём ему имя, даже целуем его в пятачок, а потом вонзаем нож в сердце! Так вот такими же поросятами или чем-то вроде этого являются и европейцы для азиатов (конечно, приближённо и грубо говоря), и нечего удивляться их поведению среди людей, которых они в полной мере и за людей-то не считают! Племена людоедов в Африке и Полинезии не видят ничего зазорного в поедании и своих сородичей, и иноземцев!

А наивные европейцы думают, что они облагодетельствовали азиатов, приравняв их к себе. Те-то и не собираются «приравниваться»! Должны пройти долгие годы совместного проживания и врастания культур друг в друга, чтобы менталитеты хоть как-то сблизились. Есть много примеров, касающихся грузин, армян, турок, китайцев, корейцев и других восточных людей, долго, поколениями проживших в России или Западной Европе, и полностью принявших менталитет этих стран.

Но в Грузии тех лет, о которых я говорю, этим и не пахло. И хоть по фамилии я – житель Грузии, но по менталитету уже был почти русским. Я никогда не смог бы согласиться на подхалимаж, низкопоклонство, лесть, обман, лицемерие, вероломство, подкуп и прочие атрибуты кавказского менталитета. Поэтому мне не грозило стать там руководителем, а только покорным рабом или непокорным изгоем. Но в те годы ни я, ни моя жена не были достаточно умны и опытны, чтобы понимать это.

Но, так или иначе, я вместе с Лилей пошёл в её институт – посмотреть, чем там занимаются, и поговорить с её «шефом» Маникашвили. Благо и институт-то был метрах в трёхстах от дома – близ Политехнического института, где мы учились.

Четырёхэтажное небольшое здание, дворик, через который располагался двухэтажный производственный корпус с мастерскими, боксами, и лабораториями, на втором этаже которого находилась лаборатория Маникашвили..

 Первым делом я зашёл в мастерские, так как питал большую слабость к оборудованию. Вход был совершенно свободным, но в проходе толпились какие-то сомнительные личности, похожие на крестьян. Они что-то передавали мастерам и забирали от них.

- Гири облегчают, - пояснила Лиля, - отбою от них нет! Наши мастерские только на базары и работают. Мы «приписаны» к ближайшему – Сабурталинскому базару. 

Я заинтересовался «облегчением» гирь. Торговец, он же крестьянин, передавал мастеру обычно целый набор гирь-разновесок, и говорил, на сколько их надо облегчить. Токарь зажимал в патроне гирю, высверливал в ней отверстие, а конец забивал металлической же пробкой, которую затирал вместе с гирей. Пробка сливалась с материалом гири и становилась незаметной. Но процентов на 5-10 гиря уменьшалась в весе. Продавец платил мастеру деньги и уходил довольный - «надувать» покупателей. Деньги же делились между самим мастером и руководством разного ранга. Работа шла бойко, в охотку, без окриков и принуждений. Труд здесь был не обязанностью, а в радость!

Мы пошли дальше. У одного из боксов толпилось несколько человек, среди которых Лиля узнала и директора – Самсончика Блиадзе. Маленького роста сутулый человечек с реденькими серыми волосами, стоял в самом центре толпы, и что-то пояснял ей. Но толпа мотала головами и отказывалась понимать его: 

Ар шеидзлеба, батоно Самсон! (нельзя, господин Самсон!).

Мы протиснулись поближе и увидели следующее. В бокс для испытаний двигателей затаскивали стенд, имевший в своём составе весы с длинной линейкой, по которой перемещалась гиря, как у медицинских или товарных весов. Так вот эта длинная линейка не помещалась в боксе – упиралась в стену. Что делать? Вызвали директора Самсончика.

Мудрый директор тотчас же нашёл решение – согнуть линейку под прямым углом, чтобы стенд поместился. Но пользователи стендом не соглашались – дескать, весы не будут показывать то, что надо. Директор настаивал на своём - ведь длина-то линейки останется прежней, в чём тогда дело? Ему пытались объяснить, что момент – произведение силы на кратчайшие растояния до оси - изменится. Но директор продолжал настаивать, повторяя, что длина линейки-то останется той же.

Мне показалось, что я попал либо на съёмки комедийного фильма, либо в дурдом. Я хотел вмешаться, но Лиля одёрнула меня: «Не порть отношений с директором!». Я посоветовал ей передать сотрудникам, чтобы они не отпускали своего директора в город одного – или потеряется, или улицу не сможет перейти с таким интеллектом.

Мы поднялись на второй этаж в лаборатории. В нос ударил запах горелой пластмассы.

Это лаборатория полимерных материалов, - пояснила Лиля. Сейчас очень модны металлоорганические соединения, так вот они натирают напильником опилки свинца и текстолита, пытаясь их сплавить в тигле, чтобы получить металлоорганику. Свинец-то плавится, а текстолит – горит! Вот ничего и не выходит! Только вонь стоит! – жаловалась Лиля.

Я окончательно понял, что нахожусь в дурдоме, только научной направленности. Сейчас выйдет из дверей Эйнштейн подручку с Аристотелем, а за ними - Галилей. Но вышел… Геракл, простите, Маникашвили, и, улыбаясь, провёл нас в свою лабораторию. Он, оказывается, наблюдал за нами из окна.

- Чем они занимаются – стыдно сказать! – возмущался Геракл – маленький полный мужчина, постоянно потиравший себе ладони.

Я хотел, было присоединиться к мнению «батоно Геракла», но Лиля толкнула меня в бок – не критикуй никого – завтра будет известно всем!

Батоно Геракл повёл меня по лаборатории, показывая, чем они занимаются. Две проблемы стояли перед лабораторией – измерение крутящих моментов и создание образца работающей волновой передачи. Чтож, проблемы, действительно, насущные, вроде металлоорганических соединений, смотря только, как их решать. Маникашвили подвёл меня к стенду. Там стояла коробка передач от грузового автомобиля, и задачей было измерить крутящий момент на первичном валу, который шёл от двигателя.

- Это архиважная задача, - горячо убеждал Маникашвили, - её поставил шеф – батоно Тициан. Мы разрежем первичный вал, вставим туда мерную месдозу с датчиками и будем снимать электрические сигналы с них, - пояснял Геракл устройство всем известного моментомера.

- А как снимать сигналы с вращающегося вала – переспросил я Геракла, - ведь это самое трудное?

- Ты попал в точку! - Геракл перешёл со мной на «ты» и попросил обращаться к нему так же, - это очень трудно, нужны ртутные токосъёмники! А они опасны – это беда!

Я вспомнил, что успел узнать об измерении моментов, когда читал книги метрами.

- Батоно Геракл, - спокойно сказал я ему, - задача твоя решается очень просто. Не надо ничего резать, да и дел-то – с гулькин нос!

- С чей нос? – озабочено переспросил Геракл, - Кто такой Гулька? Уж не ты ли сам себя так называешь? Но твой нос не так уж и мал!

- Нет, батоно Геракл, это русская присказка, она означает, что чего-то мало, в данном случае дел. Гулька – это голубь!

 - Видишь, косозубые колёса на валах – они создают давление на подшипники, пропорциональные крутящему моменту. Подложи под подшипник неподвижную месдозу, хотя бы трубочку с маслом и снимай обычным манометром давление – это и будет крутящий момент!

Геракл аж рот раскрыл от удивления и восторга.

- Но нам на эту задачу пять лет финансирования выделили! Как же мы теперь скажем, что она так легко решается? Батоно Тициан убьёт меня!

- Уважаемый Геракл, - пояснил я, - сперва разрежем вал, поставим месдозы, - пройдёт год; ещё год будем искать токосъёмники; ещё год – доказывать, что они неточны и опасны; один год уже прошел на размышления, а на пятый год выдадим уже готовую и испытанную «новую» конструкцию!

      - Ты – гений! – вскричал Геракл. Как жаль, что Виктор Иванович Бут в Москве, он поехал по институтам узнавать про моментомеры. Вот он бы обрадовался!

Виктор Иванович Бут – единственный русский в отделе – самый грамотный, но немолодой инженер, который вёл всю конструкторскую работу в отделе. Он поехал вместе с зам. директора Топурия в Москву, как раз по вопросам измерения моментов.

 А в это время директор Самсон Блиадзе, закончив, видимо, гнуть линейку у весов, зашёл в сопровождении свиты в отдел Геракла. Мы были в стороне, а директора навытяжку встретил заместитель Геракла – Гиви Перадзе.

- Где Виктор Иванович Бут? – спросил его директор.

- Топурия и Бут в Москве! – громовым голосом отрапортовал Гиви.

Директора чуть не хватил удар:

- Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? – выговаривал он Гиви (Гиви-то произнёс свою фразу не только громко, но и слитно!) – Ну, хорошо, может Топурия и критикуют в Москве, значит заслужил, но зачем выражаться так грубо?  

Мы с Гераклом задыхались от смеха.

   - Батоно Геракл, объясните ситуацию, где Виктор Иванович? - обратился к нему директор.

- Я же сказал, что Топурия и Бут…- обиделся Гиви, плохо понимавший смысл сказанного им.

- Молчи, Гиви, - перебил его Геракл, - дело в том, что Топурия взял с собой Виктора Ивановича в Москву в командировку. А Гиви лучше бы сказал это по-грузински, видите, как неприлично по-русски выходит. - Гиви, - продолжал Геракл, - но ты же мог сказать: «Бут и Топурия в Москве!».

- Нет, начальника надо называть первым, подчинённого – вторым! – невозмутимо декларировал Гиви.

Инцидент, лишний раз подтвердивший, что я нахожусь всё-таки в дурдоме, был исчерпан.

 Осталась вторая проблема отдела – волновая передача. Модель её была зажата в токарном станке, но дела с ней были ещё хуже, чем с моментомером.

Дело в том, что волновая передача содержит так называемое гибкое колесо, в которое вставлен распирающий его кулачок-подшипник. Кулачок-подшипник быстро вращался, и если гибкое колесо было не так уж гибко, допустим, стенка колеса была излишне толста, то это колесо, попросту, ломалось за несколько минут. Как гвоздь, который начинают гнуть туда - сюда.

Беда Геракла была в том, что колесо он взял излишне толстым -   для прочности. Его делали из самых дорогих и прочных сталей, но проходило пять-шесть минут работы, и колесо, аж нагревшись от деформаций, лопалось. Этот вопрос даже рассматривали на Учёном Совете института и сделали Гераклу внушение. Год потратили на волновую передачу, а долговечность – всего шесть минут! 

Я, увидев, какой толщины колесо, от души пожалел бедный токарный станок, который вынужден был деформировать и ломать колесо, греясь сам от натуги. Толщина колеса была миллиметров пять.

Я подозвал токаря – его звали Мурман, - и сказал Гераклу: - прикажи, пусть сточит четыре миллиметра и оставит только один!

Геракл изумился: «Тогда колесо сломается мгновенно!»

Пришлось гнуть перед Гераклом гвоздь и лезвие бритвы. Гвоздь выдержал десять изгибов и сломался. Бритву можно было сгибать до турецкой Пасхи, т.е. до бесконечности.

Геракл хоть сомневающимся голосом, но приказал Мурману: «Точи!»

Мурману было всё равно, он и сточил четыре миллиметра, оставив один. Вставили в колесо кулачок и включили станок. Геракл отошёл от станка и зажал почему-то уши. Но колесо и не думало ломаться. Как завороженные смотрели сотрудники лаборатории на то, что с треском ломалось уже через пять минут. Станок крутился полчаса, час – колесо даже и не грелось!

Батоно Геракл, давайте на ночь оставим, пусть крутится! Я обещаю – год будет крутиться, не меньше! - посоветовал я.

Геракл отвёл меня в сторону и тихо сказал на ухо:

 - Ты был прав с моментомером, и мы так же поступим с волновой передачей. Будем постепенно повышать её долговечность, и к пятому году дойдём до нужного срока!

 

                                       Лучше – одним другом больше!

 

Ещё не проведя даже испытаний скрепера, я понял, что использование маховика на этой машине – незаметная часть того, что может дать маховик в технике. Электростанции, например, работают и днём и ночью, а потребляется энергия, в основном, днём. Накопив энергию в большой маховик ночью, можно было бы использовать эту энергию днём. Но здесь нужен уж очень большой маховик.

Но оказывается гораздо больше энергии, чем вырабатывают все электростанции мира, потребляют автомобили. Вот пишут и говорят о то, что, дескать, будет ёмкий накопитель энергии, и проблема массового электромобиля будет решена. Всё это обман и сплошное надувательство!

Ну, будет ёмкий накопитель энергии, да он и есть уже – современные супермаховики накапливают полкиловатт-часа в каждом килограмме своей массы. Это больше, чем нужно для силовой установки автомобиля, а где электромобиль? Да дело в том, что будь электромобилей много, то их заряжать будет не от чего. Не хватит всех электростанций мира, даже если от них отключить все остальные потребители: сидеть в темноте и заряжать электромобили.

Поэтому в первую очередь надо научиться сокращать расход топлива на наших обычных автомобилях с двигателями. Как вы думаете, какую часть топлива полезно использует автомобиль? Или, выражаясь научно, чему равен КПД двигателя на автомобиле? Во всех учебниках написано, что этот КПД у бензиновых двигателей – 25%, а у дизельных – до 40%. А слабо проверить самому?

Проедем в городе на той же «Волге» 100 километров и израсходуем 12, а то и 14 литров топлива. А потом поделим реальный расход энергии, затраченной на перемещение массы около 1 тонны на колёсах на 100 километров пути, на запас энергии в израсходованном топливе и получим около 7%. Вот чему равен реальный КПД двигателя на автомобиле – он почти такой же, как у паровоза!

Высокий КПД у двигателей – до 40%, а у так называемых топливных элементов – перспективных источников энергии – вообще до 70%, бывает только тогда, когда эти источники отдают энергию в самом эффективном, оптимальном режиме. Обычно же двигатель бывает сильно недогружен, ну часто ли вы полностью, до пола, нажимаете на педаль акселератора (в простонародье – «газа»)? А у топливных элементов – нооборот, чтобы развить мощность, например, для обгона, этими «элементами» нужно заполнить весь кузов автомобиля.   

Автомобилю нужен накопитель, «банк» энергии, который отбирал бы энергию от двигателя или топливных элементов при их максимальном КПД, а отдавал бы машине – по потребности. Но такой «банк» уже есть – это супермаховик. Хватило бы супермаховика массой в десять килограммов, чтобы обеспечить таким «банком» от легковушки до автобуса, но экономичного автомобиля с таким банком что-то не видно.

Вот такие размышления привели меня тогда к выводу, который теперь уже ни для кого не является откровением. Такому экономичному автомобилю с «гибридным» источником энергии (помесь двигателя с накопителем) нужна особая бесступенчатая трансмиссия – вариатор, связывающий колёса и маховик с двигателем.

Поясняю на самом типичном примере: автомобиль разгоняется – скорость его мала, а двигатель и маховик вращаются быстро. Стало быть, передаточное отношение трансмиссии наибольшее. Автомобиль гонит по шоссе – скорость его наибольшая – а передаточное отношение – наименьшее. Для хороших «гибридов» этот диапазон передаточных отношений должен быть не менее 20-ти. И при этом, без каких либо ступеней или передач – всё должно меняться плавно. Это может  обеспечить только особый вариатор, да такого пока нет.

А если бы был, то представьте себе – автомобиль или автобус тормозит на остановке – и его энергия движения плавно переходит в маховик. Трогается с места – и энергия маховика плавно разгоняет автомобиль! Вот какие автомобили нужны современному человеку, а не те пыхтящие, дымящие и прожорливые чудовища, что мы имеем сейчас! Расход топлива – в два-три раза меньше, токсичных выделений почти нет, мощность при разгонах и обгонах – почти без ограничений. Никаких переключений передач и манипуляций со сцеплением!

Мечта о таких автомобилях заставила меня заняться проблемой вариатора. И вскоре такой вариатор был придуман – не буду вдаваться в подробности его устройства – оно достаточно сложно. Как положено, я подал заявку на изобретение, и, уже не доверяя принципиальности «эксперта от предприятия» решил проследить путь заявки. И вот судьба – заявка опять пришла во ВНИИСтройдормаш, но уже другому специалисту – тому самому Борисову, который применил маховик на экскаваторе. Помните, о нём упоминал Вайнштейн, когда поминал «добрым словом» родной ВНИИСтройдормаш?

И вот я, с тяжёлыми воспоминаниями о ВНИИСтройдормаше, поднимаюсь по винтовой лестнице в кабинет Сергея Михайловича Борисова – начальника отдела экскаваторов. И вместо глухого крючкотвора в огромных очках на носу бабы-Яги, меня приветствует высокий красивый человек славянской внешности с огромными серо-голубыми глазами. Сергей Михайлович, пристально всматриваясь в меня, ещё юношу-аспиранта, как будто чувствовал, что лет через тридцать я стану его преемником совсем в другом месте и на другой должности. Лет десять ещё мы будем ближайшими сотрудниками и хорошими друзьями, а через сорок лет я поцелую его в лоб, провожая в вечность. Но тогда Сергей Михайлович был в расцвете сил и творчества; он уверенно объявил мне, что ему нравится моё изобретение и он даст на него положительный отзыв.

 - Только одно мне непонятно, – удивлялся Борисов, - почему вы назвали своё изобретение «мезан-привод»? Что вообще означает это «мезан»?

   Я отвечал, что и для меня это название в новинку, и его придумали эксперты Комитета по изобретениям.

      А объяснялось всё по-русски просто. Буквы «З» и «Х» на машинке, да и на клавиатуре компьютеров, стоят рядом, и машинистки их часто путают. Однажды мне вручили письмо, адресованное «хам. директора», за что этот «хам» чуть не спустил меня с лестницы. Видел я и письмо в Горисполком города Орехово-Зуево, где буква «З» также была заменена   на «Х».

Так вот, оказывается, эксперты назвали моё изобретение «Механ-привод», что должно было означать, повидимому, «механический привод», а вышел этот загадочный «мезан», напоминающий какой-то французский автомобиль.

Получив авторское свидетельство на вариатор, я разыскал «главного» учёного по автомобилям - профессора Бориса Семёновича Фалькевича, бывшего в то время заведующим кафедрой «Автомобили» в Автомеханическом институте. Добившись аудиенции у известного учёного, я показал ему схему «мезан-привода» и даже маленькую модель, которую я успел изготовить.

- Изъящное решение! – констатировал Борис Семёнович и послал меня… нет, всего лишь на Ликинский автобусный завод, заключить договор на разработку вариатора для городского автобуса. Вместе со мной он послал туда молодого ассистента своей кафедры – Георгия Константиновича Мирзоева – будущего Главного Конструктора Волжского автозавода. Я понял, что Фалькевич видел меня после защиты диссертации преподавателем на своей кафедре.

И кто знает, как сложилась бы моя судьба, если бы академик Тициан Трили не встретился бы со своим, как оказалось, другом - Борисом Фалькевичем, а тот не рассказал бы ему обо мне и моём изобретении. Трили, оказывается, уже слышал о моей «феноменальной» изобретательности от небезызвестного Геракла Маникашвили и запланировал «иметь» меня у себя в институте.

И вот расстроенный Борис Семёнович рассказывает при встрече мне, что академик Тициан Трили, узнав о том, что мы сотрудничаем, задал ему риторический вопрос, переданный мне буквально:

- Почему сей молодой человек, должен работать у тебя, а не у меня? У тебя в Москве и без него много талантливой молодёжи!

Смущённый Борис Семёнович поведал мне, что академик Трили – очень влиятельный человек, да и его близкий друг. Отказать ему профессор Фалькевич не мог. Так я, как какой-нибудь скакун или борзой пёс, был передан от одного «феодала» другому. Тем более позже, когда Маникашвили устроил мне встречу с Трили в его кабинете визе-президента АН Грузинской ССР, я увидел очень симпатичного, спортивного человека, лет пятидесяти, непохожего на всех этих Самсончиков и Гераклов. Чуствовалось, что он и на своём посту близок к науке, знает о том, что его институту пора менять стиль работы и руководство, да вот всё «руки не доходят». Вот переизберут его с этой должности, тогда…   

А что «тогда», я так и не успел узнать, потому, что из смежной комнаты вдруг быстрой походкой вышел человек, появление которого заставило Тициана, да и меня, конечно, встать навытяжку. Этим человеком оказался Президент Академии, великий учёный-математик Николай Иванович Мусхелишвили. Я впервые в жизни увидел живого классика, равного, пожалуй, Ляпунову, Остроградскому или Гамильтону по значимости.

Классик был в помятом костюме с помятым же галстуком на боку, и растёгнутыми верхними пуговицами рубашки. Рассказывали, что он был так рассеян, что однажды появился на работе в двух галстуках сразу.

- Батоно Нико, - сказал Тициан, когда Президент передал ему стопку каких-то бумаг, - хочу представить вам молодого учёного Нурбея Гулиа, которого думаю взять к себе на работу.

          - Гулиа, Гулиа, - повторил классик, пожимая мне руку, - да это же писатели!

Да, батоно Нико, - подтвердил Трили, - это его дед и дядя писатели, я их хорошо знаю, но сам он – учёный, причём в моей области знаний. Сейчас он учится в аспирантуре в Москве, должен скоро защититься, а затем приедет на родину – в Грузию!

Это хорошо, - скороговоркой подтвердил батоно Нико, - хорошо, когда из Москвы – на родину, вообще – из Москвы – это хорошо! – и ретировался в свою комнату.

Мы с Тицианом сели. Я достал статью, где писал о перспективных автомобильных проблемах, тех, о чём я рассказывал выше. Авторами были записаны академик Трили и я. Тициан внимательно прочёл статью, а потом между своей и моей фамилией написал: «профессор Б.С. Фалькевич». Улыбнувшись, он сказал мне фразу, которую я хорошо запомнил:

- Лучше – одним другом больше!

Статья в рекордные сроки была опубликована в самом солидном журнале Академии Наук – «Вестнике АН СССР».

                    

                                                Разбитая дверь

 

Я обещал потратить  своё свободное время на борьбу с Мазиной и должен был выполнить своё обещание. Но всё, почти как у Тициана Трили, «руки не доходили». Но, наконец, дошли. И всё благодаря Васе Жижикину.

Пока не началась знаменитая на весь городок моя свара с Мазиной, я тратил свободное время на всякие пустяки, шуточки. После каждой выпивки наш «татарин» Саид Асадуллин показывал в общежитии номер, который, по его словам, исполнял в мире он один. Каждому, кто его исполнит, татарин обещал бутылку водки. Номер заключался в том, что Саид брал в руки ремень по ширине плеч, и перепрыгивал обеими ногами через этот ремень, согнувшись в три погибели и подсовывая ремень себе под ноги. Это только выглядит легко, а попробуйте сами! Самый здоровый из соседей – Мотя, и тот падал носом, когда пробовал, а Жижкин даже и не пытался.

Желая выиграть у Саида, я начал тренироваться, падал, вставал и постигал мастерство.

 – Почему татарин может, а я с моими ногами штангиста – нет? Не бывать такому – решил я, - и научился прыгать. Причём не только вперёд, а что гораздо труднее – и назад.

И в очередной раз, когда Саид заявил, что только он, единственный татарин на свете, может перепрыгнуть через пояс, я «разозлился» и сказал:

- Гони бутылку, сейчас я буду прыгать!

- Гани бутылк, гани бутылк! Ты прыгни наперёд, а я – гани бутылк!

Я лениво взял в руки пояс и легко перепрыгнул через него несколько раз вперёд, а потом и назад. Все ахнули. Саид, мгновенно отрезвев, погнал в магазин за бутылкой. Мы весело выпили, но показалось мало. Я и говорю уже подвыпившиму Саиду:

- Татарин, а хочешь меняться – ты ставишь ещё одну бутылку водки, а я – бутылку десятилетнего коньяка из Тбилиси!

Саид смекнул, что эта сделка выгодная, но всё-таки потребовал:

- Покажи!

- Ты что, своим не веришь, не поставлю – ты можешь свою бутылку и не открывать… и т.д. и т.п.

Татарин побежал ещё за одной бутылкой, а я открыл подарочный набор «Охотничий», который привёз из Тбилиси. Там были три маленькие бутылочки по 25 миллилитров (грамм) 10-летнего коньяка – точные копии обычных бутылок. Я достал одну из них, поставил на стол, и мы стали ждать прихода Саида. Тот забежал с бутылкой и уставился на это «чудо» на столе.

- Это не бутылк! – только и сказал он.

- А что это – чашк, банк или кружк? – это и есть бутылк, только маленький, а размеры мы и не оговаривали! – убеждал я Саида. Ко мне присоединились и соседи, которые тоже убеждали Саида: «Это бутылк, настоящий бутылк!»

Добрый татарин не выдержал – открыл бутылку и разлил водку по стаканам. Для запаха мы добавили в каждый стакан по напёрстку коньяка, а красивую бутылочку Саид запрятал себе в тумбочку.

- Чтобы помнил, как меня надули! – смеясь, сказал он.

Назавтра выпить уже было нечего, я и вечером проглотил вторую бутылочку коньяка. А потом шальная мысль пришла мне в голову. Я втихую поставил эту пустую бутылочку рядом с первой в тумбочку Саида. А вскоре появился и слегка выпивший Саид.

- Как ты меня вчера надул со своей бутылочкой коньяка! – вспомнил Саид.

- Может и надул, но если быть честными, то бутылок коньяка было две! – убеждённо сказал я.

- Один, один! – настаивал Саид, ища поддержку у соседей. Но они только воротили носы, не понимая, чью сторону выгоднее принимать.

- Давай спорить на бутылку водки – предложил я, - что бутылок коньяка было две!

- Давай! – вдруг согласился Саид, - я знаю, как доказать. Я спрятал пустой бутылк в тумбочка!

Саид открыл тумбочку и достал… две пустые бутылки из-под коньяка. Жаль, что я не сфотографировал выражение лица Саида. Станиславский сказал бы, что это мимика «высшей степени удивления». Не меньшее удивление было и на лицах у соседей – они же видели вчера, что Саид прятал в тумбочку одну пустую бутылку. Но им маячила выпивка «на халяву», и они признали, что бутылки было две.

Саид побежал за водкой…

Назавтра я выпил последнюю бутылку коньяка, а пустую, конечно же, сунул опять в тумбочку Саида. И когда вечером   подвыпивший Саид пришёл домой, я сразу «взял быка за рога».

- Ну, Саид, значит, выпили мы с тобой мои три бутылки коньяка…

- Что? – перебил Саид, - какой три бутылк? – и он быстро открыл тумбочку, где красовались живописной группкой три цветастые бутылочки.

- Сволочи! – возопил Саид, - надули меня всё-таки!

- А вы, - он кивнул на соседей, - вместо того, чтобы сосед помогай, этот жулик, - и он показал на меня, - помогай!

Хороший, добрый и бесхитростный парень был Саид. Был, потому, что нет уже его.

Он получил квартиру в новом «спальном» районе, где все дома одинаковые. Приходит выпивший, как ему показалось, к себе домой, пытается открыть дверь. А оттуда выходят жильцы и прогоняют его. Саид сидит на лестнице, соображает, осматривает дом – вроде его, и снова начинает рваться в квартиру. Теперь уже жильцы накостыляли ему бока, и Саид вышел наружу. Сел на крыльцо, а дело было зимой, и замёрз там. А дом его был рядом, как две капли воды похожий на тот злосчастный, куда рвался Саид…

Теперь о Жижкине, который и инициировал мою обещанную свару с Мазиной. Вёл себя он нагло – заходил в мою комнату, пользовался моей электробритвой, и что хуже всего, выливал после этого на себя мой одеколон. Лукьяныч мне донёс на его безобразное поведение. Я и заменил одеколон во флаконе на уксусную эссенцию, которой клеил магнитофонную плёнку, а одеколон залил во флакон из-под эссенции.

- Видишь, Лукьяныч, - предупредил я его, - это эссенция, смотри, не обожгись ненароком!

И вот утром снова заходит наглый Жижкин и бреется моей бритвой. Хитрый Лукьяныч молчит. Но когда Вася налил полную ладонь эссенции вместо одеколона, Лукьяныч не выдержал:

- Сенсация, Вася, это - сенсация! – крикнул он, перепутав незнакомое слово - «эссенция», на столь же непонятное - «сенсация».

И тут, действительно, произошла сенсация. Вася плеснул полную ладонь эссенции себе в лицо и успел растереть, полагая, что это жжёт одеколон. А потом, когда понял подмену, стал бегать по квартире с криком и пытаться смыть едкую жидкость. Но вода, как на грех, не шла из крана (и такое бывало подчас!), и наш Вася обливался из чайников на плите, вытирался полотенцами, а Лукьяныч не переставал вопить: «Сенсация, Сенсация!».

Наконец, разобрались, где сенсация, а где эссенция, а Вася неделю ходил с обожжёнными щеками и шеей.

- Не будет больше чужого добра трогать! – резюмировал Лукьяныч, - тоже мне –Тюха-Матюха и Колупай с братом – будет знать, как чужую сенсацию себе на рожу лить!

Но Жижкин продолжал вести себя непослушно. Привёл он как-то (первый раз, между прочим!) бабу, и стал требовать, чтобы я открыл ему запасную комнатку. А бутылку, положенную при этом, ставить отказался. Ну, я не открыл дверь, разумеется, и ушёл спать к Тане. Тогда он спьяну из последних своих силёнок, раздолбал ногами дверь. Замок вылетел, пломба сорвалась, но он вошёл в помещение. Положил туда свою даму (не иначе, как с вокзала привёл!), припер раздолбанную дверь снаружи шкафом, а сам, сдуру, пошёл спать на свою койку. Целомудренным, идиот, оказался. А утром - отпустил бабу спозаранку, чтобы Мазина не застала. Ушла баба от мужика недееспособного, но «подарок» оставила. Фикуса, как у Фёдора, там не оказалось, и она сходила на газетку, свернула её и положила в шкаф.

Утром Вася осознает, что наделал, и в истерику:

- Всё! О, я – дурак, выгонят сейчас меня из общежития, что делать?

А тут – уборщица Маша со шваброй. Увидила разбитую дверь, унюхала «подарок» в шкафу – и к Мазиной. Я пришёл, когда уже разбирательство шло полным ходом. Вася стоял с «подарком» в руках и плакал:

- Татьяна Павловна, я пьяный был, перепутал свою комнату с этой!

- А шкаф с толчком тоже спьяну перепутал, математик! – кричала Мазина. – Сейчас соберу комиссию, будем акт составлять! И с этими словами Мазина покинула помещение.

- Вася, - говорю я ему, - поди, утопи подарок в толчке, или по-культурному, в унитазе, и у меня будет к тебе предложение!

Жаль мне стало ничтожного Васю, а ещё больше хотелось досадить Мазиной. Вася выслушал предложение и пулей помчался в магазин за бутылкой.

 Я зашёл на Опытный завод (три минуты хода), взял белой нитрокраски, кисть и дюжину мелких гвоздей. Собрал разломанную в области замка дверь на гвозди и выкрасил всю дверь нитрокраской. Велел открыть все окна, и через десять минут от запаха ацетона не осталось и следа. Дверь была как новая, вернее, как старая - до поломки. Затем я снова восстановил пластилиновую пломбу и припечатал её, как обычно, пробкой от бутылки, что принёс Жижкин.

А часов в 11, когда Мазина привела комиссию, дверь была в полном порядке. Мы – Лукьяныч, Саид (который сегодня работал в вечер), Жижкин и я, поздоровались с Мазиной, и с интересом стали наблюдать за поведением комиссии.

- Что-нибудь потеряли Татьяна Павловна? – ехидно спросил я.

- Где дверь? – не найдя ничего умнее, грозно спросила Мазина у Жижкина.

- Вот она! – робко ответил Вася, глядя бесстыжими глазами прямо в лицо грозной «комендантше».

- Но она была разнесена в клочья! И дерьмо – в шкафу!

- Какие клочья, какое дерьмо? – выдвинулся вперёд Лукьяныч, – ты, Мазина, наверное, перепила с вечера! Я - пожилой человек, участник войны, старший здесь по годам, и такое слышать не хочу! – завёлся Лукьяныч, обращаясь к комиссии. Эту Мазину, наверное, пора в Кащенку забирать, может у неё белая горячка! Не нужно нам такой дурной комендантши! – заключил Лукьяныч и вытер руки о подол френча. 

- Ну, мы пойдём отсюда, - заключил председатель комиссии, - а вы, Татьяна Павловна, займитесь своими делами, пожалуйста!

Мы заперли за гостями дверь, и я высказал гениальную мысль:

- Мы выберем Лукьяныча «руководителем общежития», а самому общежитию присвоим гордое имя Дм. Рябоконя - участника войны, незаметного её героя, защитника интересов трудящихся и жильцов общежития! И пусть тогда Мазина сюда сунется! Кто - за? Кто - против? Единогласно!

 

  

                                       Грандиозная свара с Мазиной

 

Война Мазиной была объявлена. Вечером мы созвали полное собрание жильцов общежития и составили протокол. Он гласил:

Собрание жильцов общежития по улице Вересковой 23 кв.1 – постановляет:

1. Перейти на самоуправление общежития и избрать старшим (руководителем общежития), полномочным представлять общежитие перед административно-хозяйственной службой ЦНИИС, тов. Рябоконя Дмитрия Лукьяновича, 1905 г. рождения, пенсионера.

2. Учитывая большие заслуги тов. Рябоконя Д.Л. в деле становления благоустройства и быта общежития, а также его героическое участие в ВОВ и послевоенном строительстве социализма в нашей стране, присвоить поименованному общежитию имя Дм. Рябоконя, и впредь именовать его: «Мужское общежитие ЦНИИС им. Дм. Рябоконя».

3.Установить доску с соответствующей записью на дверях при входе в общежитие.

4. Считать нецелесообразным участие коменданта общежитий ЦНИИС тов. Мазиной Т.П. в управлении делами мужского общежития ЦНИИС им. Дм. Рябоконя.

Председатель собрания              Дм. Рябоконь.

Секретарь                                       С. Асадуллин.

Я отпечатал протокол на своей пишущей машинке «Москва» в трёх экземплярах, один из которых отнесли в канцелярию зам. директора по АХЧ - Чусова, а другой подшили в дела общежития – в отдельную папку. Третий я взял себе на память, и он сейчас лежит передо мной.

Я немедленно подобрал на Опытном заводе латунную доску приличного размера и бормашиной выгравировал на ней: «Мужское общежитие им. Дм. Рябоконя». Огромными винтами с гайками мы навечно прикрутили доску ко входной двери и забили резьбу, чтобы развинтить было невозможно. Заодно сменили замок в двери, и Маша теперь вынуждена была звонить, когда шла убирать к нам.

Мазина была в бешенстве, она пыталась поцарапать гвоздём нашу латунную доску, но Лукьяныч пригрозил ей уголовным делом за порчу имущества. Её ознакомили с протоколом собрания жильцов и сказали, что копия протокола находится в делах канцелярии АХЧ.

Рабочие постановили, что в твоих услугах, Мазина, мы больше не нуждаемся. А у нас, Мазина, в стране власть рабочих. Маша будет нам убирать и приносить бельё, а ты, Мазина, нам и даром не нужна! – строго сказал ей герой войны и труда Дм. Рябоконь и захлопнул перед ней дверь.

 Примерно через неделю пришла комиссия из трёх женщин, наверное, из АХЧ ЦНИИС. Вежливо поздоровавшись, они попросили разрешения поговорить с Дм. Рябоконем. Лукьяныч вытер руки о подол френча, надел фуражку без кокарды, и за руку поздоровался с каждой из женщин.

Мы сели у нас в комнате, и я поставил перед собой машинку.

- А это что? – удивилась одна из женщин.

- А это я буду вести протокол, ведь вы, чай, не на чай пришли? – скаламбурил я.

Дамы посерьёзнели.

- Это мой секретарь, – пояснил Лукьяныч, - я ему поручил вести дела общежития. Он – учёный, почти профессор, его на мякине не проведёшь! – хихикнул наш руководитель общежития.

- Не считаете ли вы, Дмитрий Лукьяныч, что называть общежитие вашим именем - это несколько нескромно? – начала одна из женщин.

- Очень даже скромно! – уверенно отвечал Лукьяныч, - я – участник войны, ветеран, я кровь проливал за вас, а потом строил Москву – тоже для вас. Вот вы все в квартирах живёте, а я – не взял, хотя и предлагали. Я с рабочими хочу жить, я – очень скромный человек!

- Дмитрий Лукьяныч – это образец советского человека, с которого мы должны строить свою жизнь. Вся его жизнь была отдана служению рабочим, простым советским людям. Поэтому он и заслужил ту честь, о которой вы говорите, - пояснил я. – Да и потом, велика ли честь – в общежитии-то всего пять человек живут, и все они беззаветно преданы своему руководителю. Включая его самого!

- Товарищ Рябоконь, но ведь именами живых не принято ничего называть! Вот умрёте – и пусть вашим именем и называют! - продолжила другая дама.

Лукьяныч панически боялся смерти и поднял крик: - Ты что это говоришь такое, ты что, с ума сошла, что ли? Ты хочешь, чтобы я умер? – смотрите, люди добрые, что эта ведьма сказала! Тебя Гитлер, что ли, послал сюда, он тоже хотел меня убить, но не вышло!

 Лукьяныч состроил кукиш и сунул даме под нос. - Накося, выкуси!

Взбешённый Лукьяныч вскочил и вышел из комнаты.

- Зачем вы взволновали старого больного фронтовика (чуть не добавил «и полицая»!), – усовестил я даму, задавшую вопрос. А отвечу я вам так, - как называется школа, что по дороге в деревню Медведково? Имени Гагарина? Но Гагарин ведь - жив и здравствует! Называть ещё примеры?

Комиссия встала и стала собираться, Лукьяныч из кухни попросил их не приходить больше, или, если придут, то задавать вопросы поумнее.

 Я понял, что это - проделки Мазиной. Но и я не оставался в долгу. Жила моя врагиня неподалёку на третьем этаже пятиэтажной хрущёвки. Я разузнал номер её дома, квартиры, и распечатал штук 50 коротких объявлений:  

«Куплю собаку дворовой породы для охраны участка. Приводить по адресу: (адрес Мазиной с указанием этажа и квартиры)».

Объявления я расклеил возле магазинов и забегаловок. И десятки ханыг бросились отлавливать бродячих собак, чтобы отнести их к Мазиной, - вдруг на бутылку перепадёт! Ханыг, разумеется, гнали, но собак они уже обратно не вели, а бросали прямо у дверей. Лай, визг и вой брошеных собак был слышен даже в общежитии.

Как-то Лукьяныч купил за рубль у какого-то несостоявшегося пьяного художника копию картины «Даная» Рембранта. Картина была незакончена, но сама «Даная» вышла наславу – если до этого не был импотентом, то, посмотрев на эту «Данаю» - станешь обязательно. То ли у Лукьяныча вкус был особый, то ли он чрезмерно любил полных женщин, но он не уставал нахваливать свою «Данаю».

- Ой, ты только посмотри, какая баба красивая, полная! А сиськи-то, сиськи – красота-то какая, что твои арбузы!

Лукьяныч огромными гвоздями прибил картину над своей кроватью. Придя утром, Маша, буквально, ошалела от этой картины.

- Ты, Митя, умом рехнулся, наверное, что это за уроду повесил? – укоряла она его.

- Ты, Маша темнота – двенадцать часов ночи. Ты, видать, и школу не кончила! (сам Лукьяныч успел закончить только три класса сельской школы). - Вот рабочий, - Лукьяныч указал на меня, - среднее образование имеют, так они говорят, что картину эту нарисовал знаменитый художник Бремрат, ну тот, который Ленина рисовал! Эх, темнота, темнота, а ещё уборщицей у меня в общежитии работаешь! Стыдно!

Маша, видать, донесла Мазиной, что Митя повесил «фарнографию» на стену, и что лучше её сорвать. И на следующее утро, когда мы открыли дверь Маше, вместе с ней к нам ворвалась Мазина и с поросячим визгом кинулась срывать «фарнографию». Рябоконь ещё лежал на койке, так обезумевшая Мазина полезла прямо в сапогах на его постель. Митя,конечно, не преминул облапить её и полезть, по случаю, под юбку. Визг, крик и хохот слышен был, наверное, даже зам. директора по АХЧ тов. Чусову. Поглядев на ликвидацию «Данаи» бывшей комендантшей Мазиной, я, кажется, понял, почему Мазина не смогла стерпеть существование этой картины, особенно на стене в общежитии.  

Дело было в том, что «Даная» на этой картине была как две капли воды похожа на саму Мазину, разденься она и задери руку. Лицо и фигура – ну точно её! Может быть, Мазина служила натурщицей этому художнику, и это - Мазина, а вовсе не «Даная»? Но написано было внизу: Рембрандт. Даная.

На следующий день я отправил почтой письмо в газету «Советский транспортник» - главную газету в нашем городке. На неё заставляли подписываться всех, кто работал в ЦНИИСе, а ещё бесплатно бросали в почтовые ящики. И через неделю в газете появилась статья, (вот она лежит передо мной):  

 «Усердие не по знаниям

Я, Рябоконь Дмитрий Лукьянович, участник ВОВ, пенсионер, являюсь любителем живописи. Отказывая себе во многом, я приобрёл копию картины великого Рембрандта «Даная» и повесил на стене комнаты в общежитиии, где я живу. Но бывший комендант, тов. Мазина Т.П., незаконно ворвавшись в мужское общежитие, и согнав меня, раздетого с кровати, сорвала и уничтожила картину, обозвав её «фарнографией» (наверное, имелась в виду «порнография»). Прошу редакцию пояснить тов. Мазиной, что картина великого художника – не порнография! Ветеран ВОВ и труда – Дм. Рябоконь». 

И далее шло нудное разъяснение какого-то кандидата искусствоведения, что многие, не искушённые в искусстве люди, принимают шедевры мирового изобразительного искусства просто за демонстрацию обнажённой натуры… и.т.д. и т.п. Иначе говоря - позор малограмотной темноте и хулиганке Мазиной!

Наутро после появления статьи, Мазина, плача, попросилась войти к нам. Мы открыли дверь, и к нам не вошла, а вползла несчастная, униженная, я бы сказал, «опущенная» Даная-Мазина. Я даже подставил ей стул, так она была несчастна. Митя вытер руки, надел фуражку и был готов к бою. Но Мазина обратилась ко мне, на сей раз на «вы».

- Я знаю, что Рябоконь неграмотный, он писать не умеет, это всё вы написали! – она протянула мне газету, которую я не взял, - и «куплю собаку дворовой породы» - тоже ваша затея! Я сдаюсь! – падая на колени и прижав руки с газетой к груди, простонала Мазина. Я не буду больше заходить к вам, творите, что хотите. Пусть будет общежитие имени этого идиота Рябоконя (Лукьяныч привстал, было, но сразу сел обратно – он был поражён поведением Мазиной – ведь она лет двадцать жестоко третировала жителей всех общежитий ЦНИИС!) – это тоже ваша затея! Но не трогайте меня больше, я недооценила вас! Вы – умный и жестокий негодяй!

Я помог Татьяне Павловне встать с колен и усадил её на стул. Бледный Асадуллин принёс ей стакан воды. Испуганный Жижкин лёг в постель и притворился спящим.

- Договорились, договорились, Татьяна Павловна! – быстро согласился я. – Вы помните, как еврейский танк дошёл до Берлина без потерь? Ведь на нём была надпись: «Не троньте нас – не тронем вас!». Будем мудрыми, как те евреи, и договоримся не задирать друг друга! Ну как, мир с умным негодяем? – и я протянул Мазиной руку. Она, с ненавистью глядя мне в глаза, прикоснулась к моей руке.

- Ненависть – плохой союзник, - шепнул я Мазиной, провожая её к выходу, - она приносит больше вреда тому, кто ненавидит, чем тому, кого ненавидят. Поверьте мне, я же хоть и негодяй, но умный, как вы правильно заметили. Я, например, не испытываю к вам ненависти. Правда, и любви тоже! 

На этом мы и расстались. Позже, если мы и встречались, то только на улице. Я вежливо здоровался с ней, а она демонстративно отворачивалась. Темнота, как говорил Лукьяныч, - двенадцать часов ночи!  

К декабрю 1964 года моя диссертация была написана, и я доложил её на научно-техническом Совете лаборатории Фёдорова. Доклад Дмитрию Ивановичу не понравился. Я, действительно, полагая, что всё знаю, не отрепетировал доклад, волновался. К тому же, «пробудился» неведомо откуда, мой грузинский акцент.

- Знаете, Нурибей, вам нужно надеть бурку и папаху, прикинуться этаким диким горцем, и тогда такой доклад пройдёт! А для москвича такой доклад слабоват!

Я понял свою ошибку, и после этого всегда репетирую каждый доклад, даже каждую лекцию. Иногда говорят, что экспромт покоряет слушателей. Так вот: самый лучший экспромт – это отрепетированный экспромт!

Теперь надо было доложить работу в головном институте по землеройным машинам – проклятом ВНИИСтройдормаше, которому ничего нового не нужно.

Мы с помощью молодых специалистов этого института – Малиновского, Гайцгори и Солнцевой, провели модное тогда математическое моделирование процесса копания грунта моим скрепером на аналоговых машинах. Моделирование показало полное подобие испытаниям, т.е. бесспорные преимущества новой машины. Я шёл на доклад совершенно спокойным.

Но не тут-то было – я плохо знал институт, который Вайнштейн откровенно называл дерьмом. И вот после моего доклада об испытаниях, доклада Малиновского о результатах моделирования, выступил начальник отдела землеройных машин Андрей Яркин и осторожно, но непреклонно дал понять, что моя машина нашей советской промышленности не нужна. Испытаний недостаточно, математическое моделирование – как дышло, куда поворотишь, туда и вышло, да и кто сказал, что работать, как сейчас - с толкачом – это плохо? Пока скрепер ходит вхолостую, бульдозер-толкач подчистит грунт вокруг, подготовит забой.

– И вообще, не надо быть наивными детьми, если бы использование маховиков на скреперах имело хоть малейшие перспективы, такие машины давно были бы в США! – завершил выступление Яркин.

Чтож, таких машин действительно не было и, до сих пор нет в США. Но в США полно скреперов с двумя двигателями – на тягаче, как у нас, и сзади на скрепере, там, где у нас стоял маховик. США – богатая страна, она может позволить себе дополнительный двигатель в сотни киловатт. А маховик – в десятки раз дешевле, не расходует топлива, правда менее универсален. Но в то время новое запатентованное техническое решение (изобретение всё-таки признали!) было бы полезным. Время энергосберегающих технологий ещё впереди, и «банку энергии» - маховику здесь будет принадлежать одна из первых ролей!

Но докладом во ВНИИСтройдормаше Яркин буквально огорошил нас, представителей ЦНИИСа. Мы-то, согласовывая доклад, получили «добро» от того же Яркина. К чему было это предательство, мы не понимали.

Но тут, не выдержав, на трибуну выскочил Борис Вайнштейн. Яркин пытался, было, не давать ему слова, Вайнштейн же послал его подальше. Вайнштейн сказал, что он вначале не понял принципа действия новой машины, но теперь видит её бесспорные преимущества. А выступление Яркина вызвано «окриком» руководства, полученным в последний момент. ВНИИСтройдормашу не нужны новые машины, институт не хочет новых разработок, ему и так хорошо.  

Я советую не связываться с нашим институтом, который погубит любое новшество. Разрабатывайте её сами и внедряйте у себя в Министерстве! – так закончил выступление Вайнштейн. Мы ушли из ВНИИСтройдормаша «не солоно хлебавши».

Но с Яркиным вышел курьёз. Мы с ним должны были защищать кандидатские диссертации практически одновременно. У Яркина была очень слабая работа, и Фёдоров решил дать ему резко отрицательный отзыв. Об этом он сообщил мне. А потом, засмеявшись, сказал:

Поговорите с этим конъюктурщиком и скажите, что его может спасти только блестящий отзыв на вашу работу. Тогда я как бы «не замечу» его работы и не буду давать отзыва вообще. Я и не обязан это делать!

Я позвонил Яркину и мы договорились о встрече. Я, не выбирая слов помягче, изложил ему суть дела. Назавтра же был готов именно блестящий отзыв Яркина на мою диссертацию, утверждённый руководством института.

- Вот лицемеры,- подумал я, - но отзыв взял.

Теперь нужно было думать об отзыве передовой организации, и такой мог быть завод, производящий скреперы. Один был далеко – в Челябинске, а другой ближе - в Белоруссии, в городе Могилёве – завод подъёмно-транспортного оборудования им. Кирова. Игорь Недорезов созвонился с этим заводом и получил согласие Главного Конструктора на рассмотрение моей работы. Мне надо было ехать в Могилёв.

Железнодорожный билет, как я уже говорил, у меня был бесплатный, я взял с собой том моей диссертации и поехал в Могилёв. Предварительно созвонился с Главным Конструктором завода – Петром Идилевичем Ревзиным и договорился о встрече. Он обещал забронировать мне место в гостинице «Днепровская».

Я благополучно доехал до Могилёва и уже узнавал на вокзале, как мне доехать до гостиницы, как вдруг меня тихо окликнули сзади: «Наум!» Я обернулся – мне в лицо улыбалась женщина лет сорока с золотыми зубами. Она пристально всматривалась в меня, а потом извинилась, сказав, что обозналась.

Одет я был несколько необычно, даже вызывающе. Пальто у меня было сине-зелёного цвета, сильно зауженное книзу и с большими «липами». Пуговицы, которые я выточил сам из латунного прутка, были крупными и вогнутыми, отчего они сияли, как фары. Кепочка из каракульчи и модные тогда мокасины довершали мой туалет. 

Гостиница находилась в центре Могилёва на улице Первомайской. Мне дали место в «люксе», но на двоих; один жилец уже ночевал в номере. Меня удивило чрезвычайно вежливое поведение персонала гостиницы, причём именно со мной. Бесцеремонно разбудив моего соседа, горничная показала мне мою постель и, пожелав счастливого пребывания, ушла. 

Сосед мой оказался тоже москвичом, лет сорока, командированным на тот же завод, что и я. Он представился Мишей. Миша был каким-то неадекватным по поведению, нервным, что ли. Потом всё прояснилось – он ещё не выпил с утра.

День был воскресный, нам можно было расслабиться. Мы взяли в магазине много дешёвого портвейна и оставили «про запас» в номере. А сами зашли в гостиничный ресторан. К нам за столик подсел хорошо одетый человек, лет тридцати, по его словам – тоже москвич. Сказал, что он за рулём – он показал на чёрную «Волгу» во дворе гостиницы, которая хорошо была видна из окна.

Подошла официантка, которая тут же широко открыла глаза на меня; меню взял новый знакомый, который оказался тоже Мишей. Миша «второй» заказал «царские» закуски и дорогую выпивку. Сказал, что за деньги мы можем не беспокоиться, они у него есть.

- Бизнесом занимаюсь! – улыбнулся Миша.

Бизнесом тогда называлась спекуляция. Сейчас это слово используют с положительным оттенком, но тогда «спекулянт» - это было приговором. Как впрочем, и «проститутка», особенно валютная. Сейчас это – уважаемые люди, пример для подражания, а тогда – страшные отбросы общества.

Миша даже позволил себе ущипнуть официантку за ягодицу, что было немедленно внесено в счёт. Мы весело беседовали, Миша-«второй» рассказывал о тонкостях своей профессии, о деньгах, которые он «зарабатывал», о том, что у него по всей Белоруссии «всё схвачено». Но когда принесли счёт, он похлопал себя по карманам и вспомнил, что деньги оставил в номере, и уже решил пойти за ними. Но мы услужливо скинулись с Мишей-«первым» и заплатили. Миша-«второй» попросил, чтобы мы, если ещё раз пойдём в ресторан вместе, денег с собой не брали – он теперь будет платить за всё сам.          

Мы очень довольные таким знакомством, пригласили Мишу к нам в номер и допили весь имеющийся там портвейн. Вместо стаканов Миша предложил использовать вазы – так, дескать, делают настоящие джентльмены. Мне досталась хрустальная галетница, из которой я постоянно обливал свою рубашку. Допив портвейн, Миша пошёл отдыхать к себе в номер.

Миша-«первый» же, возбуждённый выпитым, предложил мне «снять девочек» у сквера. Место, как он сказал, хорошо ему известное из прошлых поездок в Могилёв. Миша нервно метался туда-сюда, возвращался ко мне (а я ждал его у входа в гостиницу), говорил, что «всё хорошее» уже разобрано, хотя ещё и шести вечера нет, и т.д. Наконец, он вернулся в компании совсем юной девицы, с виду школьницы, и не по сезону легко одетого юноши еврейской внешности. 

Миша отвёл меня в сторону и спросил, согласен ли я, если девица будет одна на нас двоих? Я, ещё мало понимая в этом, кивнул головой, но переспросил: - и этот тоже нам на двоих?

- Ты что, педик, что ли? – удивился Миша и пояснил, - это сутенёр её, Свердлов по фамилии. А может быть по кличке. Он очень бедный, даже пальто не имеет, просил подержать его в тёплом номере, пока мы с девицей управимся. Но я – первый буду, это же я её нашёл – идёт? Я согласился.

Поднялись к нам на третий этаж; у Миши оказалась бутылка водки в заначке, выпили. Миша стал торговаться со Свердловым о цене за девицу; нам посоветовали выйти в другую комнату. Мы вышли и закрыли за собой дверь. Девушка была худенькая, бледная, почти прозрачная, лет семнадцати. Глаза светло-серые, почти белые.

       - Олеся, - представилась она и поинтересовалась, - ты из Москвы?

      Я кивнул.

- Никогда в Москве не бывала, мечтаю туда приехать! У тебя есть где остановиться? Я утвердительно кивнул, не отдавая себе отчёта, и поцеловал девушку. Она весело засмеялась, показала на дверь и сказала: 

- Там меня уже продают, а ты хочешь - тайком?

Я кивнул головой и поцеловал Олесю ещё раз. Заметил, что она не отвечает на поцелуй, кожа на руках и плечах её холодная и в пупырышках. Я уже, было, дал волю рукам, как вдруг дверь резко открылась, вошёл разъярённый Миша, схватил Олесю за руку и стал выталкивать её из комнаты. Сзади орал ругательства Свердлов. Оказывается, не договорились о цене – нас здорово обескровил Миша-бизнесмен.

   - Жмот! – кричал с лестницы Свердлов Мише, уводя за руку безразличную Олесю.

- Сутенёр! – отвечал ему сверху Миша.

 - Всё – заключил Миша – обойдёмся без Свердловых! Сами найдём себе баб – пошли!

   И мы снова спустились на улицу.

Миша кидался к каждой женщине, проходящей мимо, но получал отлуп. Наконец, «клюнула» парочка женщин лет сорока, полных, видимо семейных. Одна из них, покрасивее, уговаривала вторую, очень уж деревенского вида:

- Пойдём, Мария, они же не скушают нас! Пойдём у них коньяк там, конфеты… Мария дрожала крупной дрожью, как испуганная лошадь. Я впервые видел, как пожилая (с моей точки зрения) и полная женщина так вибрирует всем телом от страха. 

- Какой коньяк, какие конфеты? – прошептал я Мише на ухо.

- Молчи! – только и ответил мне он.

Наконец Мария согласилась, и мы пошли к гостинице. Но не вышло – ни с Марией, ни со второй. Путь нам преградила бойкая женщина тех же лет и комплекции, с золотозубой улыбкой. И почему в Белоруссии все женщины «носят» золотые зубы? Богатые, наверно!   

- Здравствуй, Наум! – недобро улыбалась женщина, освещая мне лицо блеском своих зубов, - давно не виделись? – и она подала мне руку, на которой нехватало двух пальцев – безымянного и мизинца. Давно по проституткам ходишь?

Мария с подругой сорвались с места, как два испуганных бегемота, и исчезли.

- Что же ты меня не узнаёшь? – продолжала ехидно спрашивать меня новая знакомая.

А когда мы с Мишей попытались ретироваться, она подняля крик:

- Люди добрые, помогите, я от него беременна, а он хочет скрыться! Держите их!

Мы не успели скрыться, как подошёл милиционер.

- Ваши документы?

Паспорта и командировочные удостоверения у нас были с собой. Милиционер уже отпускал нас, но на крик безумной бабы собралась толпа.

- Это Наум, это Наум из Витебска! – орала дурная баба, – опять он у нас, и ещё по нашим проституткам ходит! А я от него беременна!

Толпа напирала. Видимо, этот Наум из Витебска здорово насолил ей. Я отступал, шаря стену гостиницы, нащупал спиной какую-то дверь, но она оказалась запертой. Я остановился. Вдруг дверь отворилась внутрь и я буквально провалился в неё.

- Наум, скорее сюда! – услышал я женский голос, и меня втянули вовнутрь. Я, как испуганный кот, мигом взлетел к себе на третий этаж, скинул пальто и одетым полез под одеяло – скрываться от золотозубой беспалой и беременной женщины, милиции, толпы, всех…

Минут через десять появился Миша. Он сорвал с меня одеяло и приказал: - Пошли в ресторан!

Я покорно поплёлся за ним. Мы сосчитали последние деньги (я припрятал-таки заначку, что-то рублей пять) и отдали их официантке:

- На все! – гордо сказал Миша, тихо добавил, - что подешевле и покрепче!

Как мы добрались до номера, я уже не помню. Проснулся я от того, что Миша «на всю катушку» врубил радио-репродуктор. Я чуть не задушил его тогда – ещё восьми утра не было, голова раскалывалась. Всю ночь я убегал от беспалой и к тому же беременной бабы, а она догоняла меня и кусала золотыми зубами…

- Пошли выставлять бизнесмена! – заявил Миша-«первый» поправляться-то надо, а деньги - все!

Мы ткнулись в номер, который назвал наш богатый друг. Но он был занят другими. Чёрная «Волга» стояла во дворе:

- Здесь гад, не уйдёт! – проворчал Миша, и мы пошли к администратору.

Мы ищем своего друга, - скромно заявил Миша, - вот его «Волга» стоит во дворе!

 «Волга» это директорская, - отвечала строгая администраторша, - а друг ваш, с которым вы вчера пьянствовали и безобразничали, сбежал вчера вечером, украв чужую одежду и деньги. Он жил на четвёртом этаже в общежитии.

Мы остались практически без денег. Правда, я за номер заплатил до конца пребывания и билет у меня был бесплатный. Но перспектива голодной жизни, хотя бы и дня на два-три, меня не радовала. Сосед Миша позвонил в Москву и попросил выслать ему телеграфом денег. Я же решил денька два «перекантоваться» так. 

Мы с Мишей стали часто принимать горячие ванны и пить много воды из-под крана – так, он уверял, переносить голод легче.

Побывал я и на заводе. Мы с Ревзиным вместе составили отзыв и он отдал его печатать. Подписать должен был его  он сам, а утвердить – директор. Поэтому Ревзин посоветовал мне уезжать домой не раньше послезавтра. Я закомпостировал свой бесплатный билет на среду, за плацкартное место с меня никакой платы не взяли.

На третий день голодовки я уже шатался, как привидение. Мы кляли жулика-бизнесмена всеми словами, которые знали, и теми, что выдумывали экспромтом. Миша клял ещё сутенёра Свердлова, а я – наглую золотозубую бабу, которая к тому же от меня, то есть от Наума, была, по её словам, беременна. И жалел, что Миша со Свердловым так скоротечно разругались. Если бы поторговались ещё с полчасика, мы бы с Олесей успели управиться…

Я прибыл на Могилёвский вокзал задолго до отхода поезда. Слонялся туда-сюда, но в отличие от того слона, от которого произошло слово «слоняться», еды за это не получал. Известно, что слон, которого подарили царю Алексею Михайловичу, был отпущен на подножный корм, и целыми днями он «слонялся» по Москве, получая за это от горожан еду и даже брагу, которую слоны любят и охотно пьют.

Сытые, мы на многое не обращаем внимание. Я с негодованием наблюдал, как некая неряшливого вида дама обдирала шкурку с сардельки прежде, чем съесть её. Так половину фарша она выбросила вместе с этой шкуркой. Я чуть не подобрал и не доел эти шкурки, народу только было вокруг много!

И вдруг – радостный возглас:

- Наум, ты здесь? – улыбающаяся во весь рот, толстая женщина с воротником из чернобурой лисицы и, опять же, золотой челюстью, протягивала ко мне ладони, усеянные разнокалиберными кольцами.  

- Нет, меня здесь нет, и вообще - я не Наум, а Махмут, оставьте только меня в покое! – завопил я и рванул на перрон.

Позже, уже в наши дни, я в поезде «Москва-Варшава» встретил женщину моих лет из Витебска. Название города пробудило у меня воспоминания о Науме, с которым меня постоянно путали в Могилёве. Женщина подтвердила, что давным-давно, лет сорок тому назад, действительно в Витебске «блистал» вор в законе или «авторитет» Наум. Она даже разок видела его.

Кроме того, что он был достаточно дерзким человеком, он слыл любимцем женщин. Вся Белоруссия трепетала от его имени, а женщины восхищались им. Лет пятнадцать назад Наума, по словам моей попутчицы, убили.

Действительно, он чем-то был похож на вас, правда, я плохо представляю, каким вы были лет тридцать-сорок назад, - призналась мне попутчица.

Доехал я до Москвы без приключений, за исключением того, что от чая и постели отказался. Проводник ворчал и не разрешал пользоваться матрацем. Но настала ночь, я всё равно постелил матрац и лёг на него одетым. А утром пораньше, снова скатал его и поставил рядом. Израсходовать заветную пятёрку я боялся – вдруг на штраф понадобится, или мало на что ещё…

  Билеты на метро и на электрички у меня тоже были бесплатные (хорошо, всё-таки, быть железнодорожником!), и я без расходов доехал до станции Институт пути.                                 

Выбегаю из трёхвагонки, бегу домой, и вдруг на площади, где раньше стоял Сталин и любили лежать лоси, вижу важного Зайцева, медленно шествующего на работу.

- Фёдор Иванович! – кричу я, - дай в долг десятку, страсть как есть хочется! – и тут же коротко поведал ему историю моих могилёвских злоключений.

Фёдор поразмыслил с минутку, а затем коротко сказав мне: «Жди тут!», зашёл в институт. Через пять минут он весело вышел обратно. – Сообщил, что еду в местную командировку, - и добавил, - скорее, ко мне домой!

Мы побежали к общежитию и поднялись на второй этаж, где была последняя комната Фёдора, уже не пахнущая фикусом и неудачной любовью. За мягким диваном («кушеткой», как он называл) стояла батарея бутылок закупоренных пробками, или даже газетным катышком. Это была манера Фёдора попробовать или надкусить – и оставить «на потом».

Мы выпили по полному, с мениском, стакану водки, но закусывать не стали, а помчались во двор. Там были заросли красной рябины, щедрые гроздья которой до сих пор не были склёваны птицами, и от долгих морозов лишившиеся горечи.

Фёдор поднял меня за талию, как танцовщик танцовщицу, и я успел нарвать несколько ярких сладких гроздьев. Мы закусили рябиной «только что с ветки» - это тоже была манера Фёдора, и побежали наверх закусывать основательнее. Во дворе стояла скамейка, на которой постоянно, без какого-либо перерыва, сидели местные старухи – с клюками и без, в очках и без оных.

Старухи злобно проводили нас взглядами и что-то прошипели как гуси. Фёдор сделал, было, шага полтора вперёд, но вернулся. Он встал перед шипящими старухами, подбоченясь и выпятив богатырскую грудь, плавно переходящую в живот:

 - А ну-ка, Наполеоны, поучите, поучите нас, как жить надо! Ну, начинайте с левого фланга! И вдруг как гаркнет: - Подъём!

Старухи послетали со скамейки, как куры с насеста. А скамейка представляла собой две доски, капитально скреплёные по краям скобами с двумя брёвнами-сваями, забитыми в землю. Мы взялись за края скамейки и – раз, два, три – огромной становой силой двух самых сильных мужиков городка приподняли её этак на полметра, вытащив на эту длину сваи из земли. Скамейка сразу стала на уровне груди старух, и посадить их туда теперь можно было разве только вильчатым погрузчиком. Группа старух, как стая разозлённых гусаков, злобно шипела на нас, но мы уже бегом поднимались по лестнице.

Закусывали мы печенью трески, мёдом, который Фёдор налил в тарелку и накрошил туда хлеб, ветчиной и языковой колбасой, зельцем «Московский» и копчёной треской, даже вонючим с плесенью сыром «Рокфор», который Фёдор очень «уважал». Пили водку, ликёр «Бенедиктин», кагор «Араплы», который Фёдор очень даже жаловал, и красно-чёрное «Саперави», причём мешали всё.

К шести часам, когда Таня приходила с работы, я сбегал к ней (практически перебежав через улицу) и привёл её с собой к Фёдору. Таня очень нравилась Зайцеву. Он, нет-нет, да и положит ей тайно от меня, ладонь на бедро, и, зажмурившись, прошепчет: «Прелесть!», на что Таня, смеясь, хлопает его по рукам и кричит:

- Прими клешни-то, Иваныч! А то пожалуюсь, кому надо! 

Фёдор тут же убирал «клешни», таращил глаза и виновато наливал вина. Давно уж нет Фёдора, давно прошли эти прекрасные, беззаботные дни…

По-науке сохраняется энергия, сохраняется масса вещества, никуда не девается даже молекула, даже атом, даже элементарная частица, даже фотон…А куда деваются счастливые и трагические минуты, героические и подлые поступки, куда делись «и ты Брут…» Цезаря, печальная улыбка Гаррибальди? Куда делась, наконец, моя сладкая как кагор «Араплы» и такая же душистая, чувственная любовь к Тане, и её – ко мне? Ничтожный фотон воспоминаний – остался, а целая Вселенная – моей любви – исчезла? Быть такого не может!

Но философия – философией, а после трёхдневной голодовки и возлияний у Фёдора, я не выдержал и отключился. И Таня, подняв меня на руки, как ребёнка, снесла вниз со второго этажа, перенесла через улицу и подняла к себе на бельэтаж. Раздела и уложила спать с собой.

Это был первый, и уже, наверное, последний раз в жизни, когда любимая женщина носила меня на руках!

 

                                                          Защита    

 

Всю весну я готовил материалы к защите диссертации. Написал автореферат, после чего Учёный Совет официально утвердил оппонентов и день защиты – что-то в конце июня. В июле все массово уходили в отпуск, и уже кворума на Совете не соберёшь. Оппонентами утвердили известного учёного – доктора наук профессора Дмитрия Волкова и уже знакомого нам кандидата наук Бориса Вайнштейна. Отпечатали и разослали по списку адресов авторефераты, и я стал готовить плакаты к докладу. Двадцать – двадцать пять плакатов – это нешуточная работа месяца на полтора-два. Да ещё их надо было выполнить красиво – денег-то на художника не было.

И вот ещё что я придумал. Где-то я слышал, или читал в газете под рубрикой «их нравы», про двадцать пятый кадр. Сейчас все знают про него, даже используют при изучении иностранных языков, а тогда это было совсем в новинку.

Писали, что некоторые «недобросовестные западные фирмы» вставляют в киноленты, где в секунду проходит 24 кадра, этот 25-й кадр, например, с надписью: «Пейте кока-колу!». После чего все, кто просмотрят фильм с этими вставками, тут же гурьбой отправятся пить эту неведомую тогда кока-колу до полного мочеизнурения. При этом никто не осознает этого 25-го кадра, его просто невозможно заметить, но на подсознание он вроде-бы действует.   

А если помните, у меня имелся фильм – 10-ти минутка, про испытания скрепера, который я хотел показать на защите диссертации. И начал меня точить червь экспериментаторства – дай-ка, вставлю в этот фильм через каждые 24 кадра ещё один – с надписью: «Голосуй – за!» Но что бы я сам ни сделал с плёнкой, мимо киномеханика ведь это не пройдёт.

Поэтому познакомился я с киномехаником, мрачным парнем по имени Лёша, и полушутя-полусерьёзно рассказал ему о моей затее. Лёша уже слышал про эти «западние штучки» и заинтересовался. Мы выпили с ним за эксперимент, и он не только дал согласие на демонстрацию такого сборного фильма, но и обещал помочь.

Я изготовил бумажный плакат с чёткой надписью: «Голосуй – за!». Затем Лёша снимал этот плакат киноаппаратом что-то около минуты. Кадров получилось больше, чем надо. А потом мы нарезали весь фильм на кусочки по 24 кадра и вклеивали 25-й кадр. Заняло это часа два, причём на это время мы заперли монтажную комнату и никого туда не пускали. Коробку с фильмом забрал я, а плакат и лишние кадры мы уничтожили. Я попросил Лёшу держать язык за зубами, и он ответил: «Могила!», сделав жест, как будто зашивает себе губы иголкой с ниткой.

Вот уже подходит июнь, я репетирую доклад и продаю по-дешевке своё сине-зелёное пальто – всё равно не пригодится! Я твёрдо наметил поле защиты ехать работать в Тбилиси под «эгиду» (это такая мохнатая шкура, а в современном смысле – «крыша») академика Трили. Пальто там или не нужно, или можно будет купить новое – у кандидата наук денег будет предостаточно (о, святая простота!).

А тут на последнее заседание Совета поставили защиту какого-то приезжего руководителя из филиала ЦНИИСа, а мою защиту перенесли на сентябрь. - Ну, чтож, в сентябре тоже не холодно, - подумал я, и на месячишко уехал в Тбилиси проведать семью. А заодно встретиться с самим академиком Трили, и об этой встрече я уже говорил.

В августе я опять был в Москве – готовил подзабытый доклад, а заодно продал Вадиму мой пистолет, чтобы вдруг по-пьяни не начать палить. И чтож, недели через две после этого я вижу – на улице близ общежития странную картину – бежит, вытаращив глаза, один наш аспирант – Галицкий, а за ним с моим пистолетом в руке – «солидный человек» Вадим.

Повидимому, у моего пистолета было какое-то неведомое свойство возбуждать у владельца желание пострелять. Я остановил бегущего аспиранта, закрыв его своим телом, схватил Вадима за руку с оружием и помирил их с помощью магазина. Нет, не оружейного магазина с патронами, а обыкновенного - с водкой.

Но защита не состоялась и в сентябре – не все члены Совета вовремя вернулись из отпусков. Затем в октябре был ещё один фальстарт, и окончательно назначили защиту на 26 ноября.

Мы с Таней, предчувствуя скорую разлуку, почти не расставались, периодически рыдая друг у друга на плече. Была такая безысходность, как будто мы – не свободные люди великой страны, а какие-нибудь римские или, ещё хуже, восточные рабы. Семья, конечно, это святое, но не до такой же степени! Да и Таня, видя бесперспективность своего «бой френда», как сейчас говорят, дала бы ему от ворот-поворот, да нет…

Потепенно становилось всё холоднее и холоднее. Я взял на опытном заводе телогрейку в которой работал в холодное время, но она была такая старая и замасленная, что к культурным людям, например, за отзывом или в библиотеку в ней не пойдёшь. А в начале ноября ударили 20-градусные морозы, (это был 1965 год, можете свериться с лабораторией Михельсона!).   

Пришлось идти на поклон к дяде и он, увидев мою телогрейку, выдал мне (на время!) кожаную дублёную куртку, подаренную ему друзьями – лётчиками. Мна она так понравилась, что я даже надорвал её и заштопал, а потом сказал дяде – вроде, такую и отдавать неудобно. Так и присвоил её насовсем.

Мокасины мои «попросили каши», т.е. стала отваливаться подошва. Я вооружился шилом, очищенной медной проволокой, и так красиво подшил подошвы, что мне даже заказали пару такой обуви знакомые. Но теплее, правда, от этого мокасины не стали. Голову же спасала всё та же кепка из каракульчи, в которой я щеголял по Могилёву в качестве двойника рецидивиста – Наума.

 За неделю до защиты приехала Лиля и остановилась у дяди Жоры. Я же чаще бывал в общежитии, т.е. у Тани, и Лиля решила не третировать меня перед защитой.

Итак, наступил день защиты – 26 ноября, в 1400 заседание Специализированного диссертационного Совета. А у меня и приличного костюма нет – одна заношенная куртка и красный пуловер, ещё от Вальки-директорши. Правда, белая нейлоновая рубашка в гардеробе присутствовала, но галстук был окончательно испорчен красным портвейном. Пришлось занимать костюм и галстук у коллег-аспирантов.

Да, насчёт коллег-аспирантов. В аспирантуру поступила анонимка (как говорил Лукьяныч - «онанимка»), что я хулиганю в общежитии, веду аморальный образ жизни и даже целюсь из пистолета в аспиранта Уткина. Уткина вызвали, он подтвердил, что я целился в него, но не выстрелил.

Так или иначе, мне в характиристику (которая была обязательна при защите диссертации) всё это вписали. Подписал начальник аспирантуры и профорг, который меня даже не знал. А комсорг (помните Сашу Лисицына, который учился в том же ВУЗе, что и я, и который потом стал директором нашего огромного института – ВНИИЖТа?), подписывать отказался, дескать, нужно разобраться. Он встретился со мной и сказал, что эту характеристику не подпишет, а руководство не напишет хорошую. И поэтому, бери, говорит, другую характеристику в другом месте, где сможешь. Я – к Фёдорову, покаялся, так мол, и так. Он, сощурясь, посмотрел на меня и высказал своё мнение:   

Ну и сволочи же у тебя друзья-аспиранты! Хорошо, если ты морду побил кому-нибудь, то это, может, так и надо было. Особенно автору анонимки! А то, что ты мог целиться из пистолета в аспиранта – не верю! Ты же мог запросто его побить, зачем же стрелять в него? Будет тебе характеристика!

Писал характеристику Игорь Андреевич Недорезов. Писал вдохновенно и художественно. Дмитрий Иванович прочёл, высказал мнение, что с такой характеристикой не кандидатскую, а докторскую степень нужно присваивать, причём без защиты. Добавил от себя, что я «успешно сочетаю научную деятельность со спортом». В конце дня я имел на руках блестящую характеристику из ЦНИИСа, подписанную руководством и сдал её в Совет. А «плохую» характеристику продолжал блокировать Саша Лисицын, не давая ей ходу.

Итак, в 1400