Ростов мы с Гераклом проспали, хотя и договорились «проводить» Любу и «посмотреть в глаза» её мужу. Проснувшись поздно, мы снова принялись за прежнее, и допились до того, что начали целоваться. Я называл Геракла гением, а он меня – надеждой грузинской науки.

- Не мешай мне делать тебе добро! – как обычно с пеной на углах губ, убеждал меня Геракл. – Кто я такой? – риторически спрашивал себя Геракл и сам же отвечал: я – утильсырьё! Я скоро уйду с моей должности, но я должен воспитать тебя достойным преемником! Иначе они – эти сволочи – растерзают, разорвут тебя на части! И не спасёт никто, даже я, если уйду с моей должности!

Геракл, видимо, был «помешан» на своей должности, тем более чувствовал, что «они, эти сволочи», вскоре всё-таки спихнут его, и назначат «молодого, но уважающего старших». И он хотел, чтобы у этого «молодого» создалось впечатление, что именно он, Геракл, готовит его на своё место. Чего только не вообразишь себе по-пьяни! 

Я, целуя Геракла, благодарил его «как брата» и корил себя за то, что думал о нём плохо, попав под влияние «этих сволочей». Подъезжая к Курску, мы допились почти до чёртиков и чудом не сошли с поезда, почему-то в поисках шампанского. В результате уже в Москве проводник так и не смог нас поднять. Поезд, простояв на Курском вокзале положенное время, уехал в тупик на Каланчёвку. Мы проспали в вагоне ещё часа два и только потом, бодая головами двери, стены, и другие препятствия, вышли из тупика на площадь Трёх вокзалов. В ближайшем магазине Геракл взял-таки бутылку шампанского и исполнил «мечту идиота». Мы откупорили её, и выпили из горла, обливаясь пеной. Была середина марта, в Москве на газонах лежал снег, а тротуары уже были в жидкой грязи. 

Таня работала днём и должна была прийти домой часов в пять вечера. Поэтому мы с Гераклом поехали в гостиницу «Москва», где у него был «блат» с администрацией. Он устроился в номер, и мы успели там ещё выпить. Затем, уже в шестом часу я, волнуясь, позвонил Тане и, наконец, услышал её голос. Голос был весёлым, она, конечно же, поняла, что я «выпимши». Я писал Тане, что еду с начальником, и она пригласила нас зайти к ней в гости вместе.

Мы взяли «что положено», поймали такси и вскоре были у знакомого до боли дома № 6 по Ивовой улице. Таня весело встретила нас в подъезде, мы долго целовались, Геракл говорил, что завидует нам и так далее. Игорька дома не оказалось, он опять был у тётки Марины. Таня сказала, что специально оставила его там, зная о моём приезде.

Я был рад видеть Таню такой весёлой и похорошевшей – ведь оставил я её плачущей, больной и отощавшей до предела. Геракл продолжал надоедать нам своей «завистью», пока Таня, почесав в голове, ни пригласила знакомую - соседку по дому – Тосю. «Она с водителями гуляет, чего бы ей с твоим начальником не гульнуть!» – шепнула мне Таня.

Вскоре подошла и Тося - полненькая смешливая дамочка, чуть постарше нас с Таней, и мы дружно «загудели».   

Проснулся я в постели с Таней и узнал, что Геракл увёз Тосю к себе в гостиницу. Я   с поспешностью бросился исполнять свой мужской долг, ещё не вполне веря в реальность происходящего.

Да, Таня была той же, что и раньше. Можно было даже надеяться, что у неё за это время никого не было. Хотя, кто их, баб, знает! Я вспомнил, как чуть было ни изменил Тане с Любой. Ладно бы, просто изменил, а ведь мог и «нехорошую» болезнь принести. Там, в Гори, если и слыхали про презервативы, а может, даже кто-нибудь и видел их «живьём», то использовать всё равно никто бы не стал. Не джигитское это дело – резинками баловаться! Риск – благородное дело, да и потом в то далёкое время этот риск был не смертельным – СПИДа ещё и в помине не было!

Что меня толкнуло на попытку секса с Любой? Ведь Таню я любил искренне, жестоко страдал без неё. Мечтал увидеть её и жил этой мечтой, особенно садясь в поезд. Отчётливо осознавал, что Люба некрасива, совсем не в моём вкусе, и она не скрывала, что пропустила через себя сотни, если не тысячи мужчин. До сих пор не могу понять, что сподвигнуло меня на моё предложение «одному выйти». Нет, наверное, это не только выпивка. Видно, права была опытная Люба, сравнившая нас с кобелями.  

В ВАК я был приглашён на 1700. Комиссия эта находилась в здании Министерства высшего и среднего специального образования СССР, что на улице Жданова (теперь – Рождественке). Как заканчивало работать Министерство, начинали работать секции ВАК. Я, показав приглашение, зашёл в помещение, нашёл нужную комнату, сел на свободный стул в коридоре и стал ждать вызова.

Надо сказать, что днём я успел зайти в ЦНИИС к Фёдорову и Недорезову. Впервые увидев их после Грузии, я понял, насколько они близки и дороги мне. Люди смотрят прямо в глаза, от них не ждёшь фальши, лицемерия, обмана. Если нужно сказать правду – они говорят её, им бояться некого. Даже трудно предположить, что они относятся к тому же роду, что и люди на Кавказе. Или это так мне повезло с моими знакомыми - тут и там?

Я рассказал Фёдорову о моём вызове в ВАК. Он сразу погрустнел, тихо проговорил: - это козни Домбровского! - и продолжил, - Нурибей, ты должен знать, как он выглядит – это худой высокий, прямой старик с гривой седых волос. Он страшно близорук, носит очки с толстыми стёклами, постоянно щурится и держит бумажки, которые читает, у самого носа. Разговаривает очень эмоционально, умеет привлекать слушателей на свою сторону. Несмотря на умные речи, ни черта, - Дмитрий Иванович пристально посмотрел мне в глаза и повторил, - ни черта не понимает в науке! Уже не понимает, - поправился он, - наверное, раньше что-то и понимал. Он тут же будет хулить меня перед всеми, обвиняя во всех грехах, но ты соглашайся. – И, заметив, что я собираюсь возражать, повторил с металлическими нотками в голосе, - соглашайся, а то он впадёт в ярость. Я просто требую, чтобы ты соглашался, мне плевать на его мнение, а вреда он может принести много. Это очень опасный человек!

Имея такое напутствие Фёдорова, я сидел на стуле у дверей комнаты секции «Строительные и дорожные машины», и смотрел на входящих туда людей. Проходили какие-то полные дамы, пожилые мужчины в помятых костюмах и с шаркающей походкой. И вдруг - я увидел именно того, кого описал мне Фёдоров: высокий, прямой, элегантный пожилой человек с длинными седыми волосами, одетый в отглаженный, отлично сидящий на нём серый костюм. Человек быстрой походкой зашёл в дверь, но я успел заметить, что он держал под мышкой – это был хорошо знакомый том моей диссертации в тёмно-коричневом коленкоровом переплёте.

- Домбровский! – с ужасом подумал я, и стал ждать вызова, как на Страшный суд.       

Наконец из двери высунулась строгая женщина в очках и позвала: «Гулиа!» Я поднялся и вошёл. Меня пригласили сесть на стул возле стены. Передо мной стоял длинный стол, за которым сидели входившие в комнату немолодые люди, совершенно безразлично, без всякого интереса, глядевшие на меня. Так глядят даже не на вазу, не на унитаз, а так глядят на штепсель, радиатор водяного отопления, стул, наконец. Без тени каких-либо эмоций, ни положительных (ваза), ни отрицательных (немытый унитаз). 

 - Слово предоставляется профессору Домбровскому Николаю Григорьевичу – эксперту по рассматриваемой работе.

Эксперт - это «чёрный оппонент ВАК», - успел подумать я, и Домбровский начал говорить.

Говорил он быстро, читая по листку, который держал у самого носа. Речь, по сути дела, шла о том, что научный руководитель навязал диссертанту из пальца высосанную тему и заставил провести его весьма трудоёмкие исследования, включая сложный и опасный эксперимент. Ни малейшей пользы практике или науке из этой работы извлечь нельзя, это даром потраченный, огромный труд диссертанта! – заключил, уже не глядя в листок Домбровский.

         - Всё ясно! – донёсся до меня голос одного из присутствующих - старика в помятом костюме. Он взглянул на часы и спросил у строгой женщины в очках: - есть там ещё кто-нибудь?

Строгая женщина покачала головой и сказала мне: - можете идти, наше решение вы получите по почте, у нас, как вы понимаете, ваш адрес есть!

Я вышел из ВАК в похоронном настроении. Зашёл в магазин, взял бутылку дагестанского портвейна и пошёл к метро. По дороге я догнал парочку экспертов ВАК, которые только что рассматривали мой вопрос – полную даму и старика в помятом костюме. Они медленно ковыляли, обсуждая, как ни странно, мой вопрос. Я ожидал какого-то сочувствия, защиты, что ли, но вот что я услышал:

- Странный человек этот Николай Григорьевич! Если диссертация ему не понравилась, зачем говорить о трудоёмких исследованиях? Ведь этим он затрудняет вынесение решения! – говорила полная дама.

- Да что там размышлять, отклонить и всё! – парировал старик в помятом костюме, - будем ещё голову ломать над ерундой!

Это был приговор! Я обогнал «сладкую парочку» и зашёл в метро. Дома у Тани я застал Геракла с Тосей. Видимо, наш Ромео зашёл за Тосей, чтобы взять её с собой в «Москву», а по дороге заглянули к Тане. Я рассказал о моём неудачном визите в ВАК. Таня была очень огорчена и даже сказала: - мне кажется, они тебя никогда не утвердят!

А Геракл загадочно улыбнулся, потупив взгляд. Я же принял про себя решение позвонить Домбровскому и встретиться с ним.

Хорошие вещи - вино и любимая, желанная, женщина рядом! Обо всём печальном позабудешь, если они с тобой!

Утром я доложил Фёдорову о моём посещении ВАК и обо всём, что там произошло. Дмитрий Иванович обречёно махнул рукой: - плохо всё это, не знаю, что и посоветовать! Ведь этот чёрт не отлипнет, пока не утопит окончательно!

Я взял у Фёдорова телефоны Домбровского – домашний и служебный, и, не откладывая в долгий ящик, позвонил ему на работу прямо из ЦНИИСа. Работал Николай Григорьевич заведующим кафедрой в Московском Инженерно-строительном институте.

У меня поинтересовались, кто спрашивает Домбровского, и вскоре соединили. Я в чрезвычайно вежливых тонах попросил Домбровского о встрече, мотивируя тем, что живу далеко, и хотелось бы посоветоваться о дальнейших моих действиях. Домбровский говорил со мной довольно благосклонно, и предложил вечером зайти к нему домой, на Хавско-Шаболовский переулок. Я до сих пор помню в трубке его какое-то необычное, может быть даже польское произношение: - «Хавско-Шаболовский!».

В назначенное время с точностью до секунды я позвонил в дверь Домбровского. Он открыл мне сам и проводил к себе в кабинет. Большая комната была вся в стопках книг, рукописей, папок, рулонах чертежей, нередко лежащих прямо на полу. Этакая лаборатория Лавуазье или Торричелли со старинного рисунка…  

Домбровский усадил меня в кресло и, с места в карьер, стал «поливать» Фёдорова. Что у него нет ни одной здравой идеи, раз он подсунул мне такую «тухлую» тему, что общего между маховиком и скрепером, до такого мог только полоумный додуматься…Я утвердительно кивал, выслушивая его «комплименты» фактически в мой адрес.

- Что же вы посоветуете мне делать? – наконец спросил я маститого учёного, который, как я понял, совершенно «не сечёт» в науке (прав был Фёдоров!). 

- Да всё просто, - оптимистично заявил Домбровский, - вы делаете новую диссертацию на другую тему и с другим руководителем. Опыт у вас уже есть, всё будет быстро, могу посоветовать вам и тему и руководителя! Подумайте!

Я поблагодарил Николая Григорьевича за помощь и попросил разрешения позвонить, как надумаю.

Вечером я опять встретил Геракла и Тосю у Тани и рассказал им о визите к Домбровскому. Геракл улыбался ещё загадочней, но ни слова не вымолвил. Назавтра я снова был в ЦНИИСе, рассказал о визите в «логово врага». Фёдоров заметил, что в таком же тоне Домбровский предложил и ему заменить тему диссертации. А затем вдруг вспомнил, что утром позвонил в лабораторию один далёкий знакомый, работавший ранее в ЦНИИСе, а потом продвинувшийся по «министерской линии». Он почему-то спрашивал Гулиа и просил позвонить ему по оставленному номеру телефона.

 - Хочу сказать, что человек этот – с сомнительной репутацией, - осторожно предупредил меня Фёдоров, - как бы выразиться, ну, типа авантюриста, что ли. Сейчас работает, кажется, в МИНВУЗе.

По номеру оставленного телефона я понял, что это недалеко от ВАК – та же телефонная станция. Я тут же позвонил Семёну Натановичу (так он назвал себя в своём звонке в ЦНИИС), он оказался на месте.

- Послушай, Гулиа - он сразу обратился ко мне запанибрата, - есть разговор, полезный для тебя. Я тебя помню по ЦНИИСу, ты там пьянствовал и хулиганил, мы тебя за это уважали! Давай встретимся в скверике перед Политехническим музеем. Сядь на скамейку, я тебя узнаю сам. Часам к трём, успеешь? Ладушки!   

Я заспешил на встречу к Семёну Натановичу, совершенно не представляя, кто это и что за полезный разговор меня ожидает. Не успел я присесть на скамейку, как ко мне подлетает мужчина лет сорока в расстёгнутой дублёнке и меховой шапке «Иванушка-дурачок», весьма модной в то время. 

- Привет, Гулиа – с места в карьер обратился Натаныч ко мне, - говорят, что у тебя с ВАК отношения испортились. Знакомые ребята сказали - надо помочь, человек он неплохой, но попал в сети к этому старому пауку Домбровскому. Скажи, сколько ты будешь получать, если станешь кандидатом? – поинтересовался Натаныч.

- Рублей триста, - неуверенно ответил я.

- Ну, ладно, давай триста рублей, я передам их инспектору, он положит твою работу в стопку утверждённых. Маразматики проголосуют оптом за всё, и тогда твой Домбровский тебе уже не страшен.  У нас – сила в коллективе!

- Но у меня сейчас нет таких денег! – в ужасе пробормотал я.

- Нет сегодня, будут завтра! – жизнерадостно заключил Натаныч, - итак, завтра в три часа здесь же!

Я был в недоумении – где взять деньги. У Геракла – точно не будет таких с собой. Да ведь у меня есть в Москве дядя! – и я помчался к нему домой, не позвонив даже по телефону. Дядя оказался дома. Он подозрительно осмотрел меня, сказал, что в Москве без звонка не принято заявляться, и спросил, в чём дело.

Я сбивчиво рассказал ему всё, как было, и попросил триста рублей взаймы. – Мне больше негде взять! – взмолился я.

У дяди задёргался глаз.

- На взятки – никогда! Попросил бы на жизнь, сказал бы, что голодаешь – дал бы. Но на авантюру, на взятку – не дам! Попадутся твои дружки, потянут тебя, а откуда деньги – от меня! И поехало-покатилось! Я ничего не слышал от тебя и не видел тебя сегодня! – закончил дядя, и я ушёл не солоно хлебавши.

Я стал успокаивать себя, что всё равно ничем Натаныч уже помочь мне не сможет, только обдерут ещё на триста рублей. А дома всё рассказал Тане, благо Геракла с Тосей сегодня в гостях не было. Таня всё восприняла серьёзно.

- Ты знаешь, у нас многое сейчас таким образом и делается. И я удивлена словам твоего дяди, что он жизни не знает, что ли? Я дам тебе эти триста рублей, у меня они на книжке, только обещай, что вернёшь, ладно? А то трудом всё заработала!

Мы с Таней вышли из дома, перешли улицу и зашли в сберкассу. Народу не было, Таня быстро сняла с книжки нужную сумму и там же передала мне. Я опять понял, что многого не смыслю в жизни. В первую очередь я ожидал помощи от богатого дяди, но ошибся. Может быть, действительно надо было соврать, не говорить правды. Конечно же, дядя опасался за своё достаточно высокое положение в обществе и знал, что в случае чего, я и на суде правду скажу. Но от Тани, с которой у меня были даже не семейные, а любовные отношения, и которая сама нуждалась в деньгах, я такого поступка не ожидал. Да за любовь люди не то, что деньги, жизнь отдают! Но всё это для меня было в книжках, а чтобы в жизни – впервые! Я, конечно же, сразу переслал Тане деньги, как только вернулся в Тбилиси. Перезанял, у кого смог, и выслал.

Назавтра я снова встретился с Натанычем на том же месте, в тот же час. Он снова спешил, взял деньги, не пересчитывая, а на прощанье сказал:

- Что ж, старик, на это уйдёт месяца два, не меньше. К лету получишь извещение! Бывай! – и исчез как Коровьев или Азазелло, уже не помню, кто из них исчезал так внезапно.

Когда я в последние годы вспоминал этого Натаныча, то понимал, что он очень уж похож лицом на кого-то из известных авантюристов. А недавно понял – на Березовского, молодого Березовского. Простите - уже Платона Еленина, ведь он поменял фамилию, как некогда Апфельбаум на Радомысльского! И чтож – всё, как в любимом мной Фаусте: вроде, Натаныч, являясь «частью той силы, которая должна творить зло», в данном случае сотворила благо! Причём – обьективно!

Постепенно прошла неделя, выделенная нам с Гераклом на пребывание в Москве. Мы подписали наши командировочные удостоверения в ЦНИИСе, устроили прощальный ужин в ресторане на знаменитом третьем этаже «Москвы» и поехали на Курский вокзал. Таня с Тосей проводили нас, дождавшись отхода поезда, и идя за вагоном, махали нам руками.

Прощаясь на вокзале, Таня отвела меня в сторону, и кроме слов любви, которые были взаимными, предупредила меня, чтобы я не трепался о делах с Натанычем никому, особенно Гераклу, даже по-пьянке.

- Он очень плохой человек, я это нутром почувствовала, опасайся его и не сближайся с ним! – на прощанье сказала мне она. 

Итак, поезд отошёл, и мы с Гераклом принялись за наше любимое занятие – пьянку. Он утешал меня, что всё будет хорошо, что даже если всё будет не так, как хотелось бы, то у меня хоть есть жена и любимая женщина, а у него – Геракла, и этого нет.

Жена Геракла неожиданно умерла от острого панкреатита в возрасте двадцати девяти лет. Это случилось ещё до моего поступления на работу в Тбилиси, во время последнего визита с посещением академика Трили и встречей с классиком – академиком Мусхелишвили. Я был на панихиде в доме Геракла и видел, как он убивался от горя. Жена была гораздо моложе Геракла, и он её очень любил. Мне показалось, что он слегка «тронулся» после смерти жены, стал немного неадекватным.

Весь следующий день Геракл посвятил заботам о моей дальнейшей жизни в Тбилиси и нашему взаимодействию в связи с создавшейся ситуацией.

- Я понял, - начал Геракл, - что тебя никогда не утвердят кандидатом наук. У вас в Москве люди ещё более жестокие и беспощадные, чем у нас. У нас пожурят, укажут тебе на твоё место – и простят. А у вас, - Геракл сделал зверское лицо и клацнул зубами, - горло перегрызут! Домбровский не зря советовал тебе взять другого руководителя, конечно же, он имел в виду себя. Но Москва далеко, туда не наездишься. А эксперимент – тоже будешь ставить в Москве? Да и нужен ли тебе вообще научный руководитель? И да, и нет. С одной стороны - ты уже созревший учёный, и никакой руководитель тебе не нужен. Ну, а с другой стороны – ты ещё неопытный в политике, во взаимоотношениях с людьми. И тогда тебе нужен руководитель – такой как я - друг-руководитель! Ты будешь делать науку, а я буду принимать на себя удары «этих сволочей». Тронув тебя, они затронут меня, а значит, и самого Тициана! Мы быстро создаём гибридный двигатель и испытываем его, пишем диссертации – я докторскую, с твоей, конечно, помощью, а ты – кандидатскую, с помощью моей. Я буду ограждать тебя от нападок, принимая их на себя, ускорять изготовление механизмов. Как начальник отдела, я огражу тебя от всех посторонних дел, я скажу – не троньте его, он талант, пусть, когда захочет, тогда приходит на работу и делает там то, что захочет! А деньги будете приносить ему домой!

Пена снова выступила на углах рта Геракла. Он был в экстазе.

- Ну, а потом я защищаю докторскую диссертацию, а ты – через месяц - кандидатскую! Всё это в Грузии, где нас никто тронуть не сможет – мы под крылом у Тициана! 

- И тогда я скажу им, - я ухожу на научную работу, я стар для административной работы начальника отдела, вот, - и Геракл, указал на меня, - вот новый начальник отдела, который прославит грузинскую науку!

Геракл в красноречии превзошёл сам себя. Он так и застыл в Цицироново-Демосфеновой позе с поднятой рукой, вытаращенными глазами и пеной на углах губ. Я замотал головой - чур, меня, чур! Не приснилось бы такое ночью, а то заикой навек останешься!

- Спасибо тебе Геракл, спасибо! – думал я про себя. Знаю, как ты будешь руководить мной, знаю, как защитишь меня от «этих сволочей»! Но также я знаю, как вести себя по приезду в Тбилиси, как лицемерить с тобой, исполняя необходимое для себя. Твоим же оружием добью я тебя! Одно только единит нас теперь – быстрейшее исполнение установки в металле и её испытания на автомобиле!

 

                 Криминальные испытания

 

Прибыв в Тбилиси, мы с Гераклом продемонстрировали нерушимое единство взглядов и действий. Геракл целиком направил единственного дееспособного сотрудника отдела - Виктора Ивановича Бута – на изготовление деталей «гибрида», чертежи на который уже имелись, а остальным сотрудникам было велено исполнять все мои требования. Но если честный Виктор Иванович, соскучившись по настоящей работе, с душой взялся за дело, то все остальные попросту саботировали мои распоряжения. Жена по-прежнему уходила с работы после обеда, машинистка отказывалась печатать, а остальные сразу сделали вид, что не понимают по-русски.

Но, честно говоря, они и не нужны были пока, а вся загвоздка оказалась в том, что мастерские, целиком и полностью занятые облегчением гирь, отказывались работать по делу. Бут препирался с начальником мастерских – Гришей:

- Гриша, ты же коммунист, ты должен заставить своих подчинённых заниматься делом!

- Виктор, ти что хочиш, чтобы я умэр прямо здэс, что ли? Они же скушают мэнэ, эсли дэнги не будэт! – Гриша намекал на саботаж станочников.

Мы с Гераклом, демонстрируя братское единство, пожаловались Тициану Трили, и он по телефону потребовал от директора беспрекословного выполнения заказа.

Самсончик Блиадзе самолично поговорил с Гришей, не вызывая его к себе, а спустившись к «народу» в мастерскую. Стоя в кругу рабочих, где также был Гриша, Бут и я, Самсончик увещевал народ:

- Гриша, вы же сознательные люди, нельзя жить только левой работой! Выполните этот приказ уважаемого Тициана, и если не будет новых приказов, то занимайтесь снова чем хотите!

Гриша, опустив голову, только поддакивал:

- Диах, батоно Самсон! (Да, господин Самсон!)

А когда Самсончик ушёл, Гриша начал орать на рабочих благим матом:

- Ви что хатитэ, чтобы я турма сел? Хатитэ, чтобы я вигонал вас всэх на хэр? Нэ хатитэ, тогда дэлай этот пракляти заказ и здавай ему!

- Надо ещё - прислали нам этого еврейского фрайера из Москвы! – вякнул на меня токарь Хайм Бесфамильный, но был отослан Гришей к соответствующей матери, и работа пошла.

Мы с Бутом целые дни проводили в мастерской. Гиви, если его спрашивали, где я, по старой привычке отвечал: - Гулиа и Бут в мастерской! Ответ вызывал такой восторг у сотрудников, что вопрос этот задавался самыми разными людьми по несколько раз в день, и на него следовал один и тот же стандартный ответ – что со мной делают что-то неприличное в мастерской. Насилу я уговорил Гиви первым упоминать Бута, а потом уж и меня.

Трудно поверить, но в месяц заказ был выполнен, благо ничего сложного, по правде говоря, в нём и не было. А за этот месяц мы с Гераклом, пользуясь его связями, прикатили из гаража Академии Наук новенький УАЗ-450 с двумя ведущими мостами. Передний мост оставили приводным от двигателя, а задний – соединили карданом с «гибридом». Сам «гибрид» закрепили на месте снятого кузова автомобиля на раму, а рычаги ручного управления вывели вперёд. Так как водитель не мог одновременно управлять автомобилем и «гибридом», то позади кабины закрепили кресло (спинкой вперёд), где должен был сидеть я и управлять «гибридом». Для безопасности меня пристёгивали к креслу ремнём.

Геракл, почувствовав свою ненужность в период изготовления «гибрида», перестал приходить на работу, изредка позванивая в отдел и получая стандартный ответ насчёт меня, Бута и мастерской. А в мае месяце он и вовсе решил уехать подлечиться в санаторий на месяц.

- Никаких испытаний, пока я в отпуске! – предупредил он меня, уезжая. 

- Настал мой час! – решил я, и передал Буту, что меня вызывал академик Трили и приказал немедленно испытать автомобиль с «гибридом». Дескать, приезжает профессор Янте из ГДР, и ему надо показать нашу работу. Янте, действительно, должен был приехать, и я доложил Трили, что в принципе, автомобиль готов к демонстрации, и мы можем показать его немецкому профессору.

За неделю до приезда Янте мы с Бутом оснастили автомобиль необходимыми приборами: так называемым «пятым колесом» со всеми необходимыми датчиками движения автомобиля, и расходомером, измеряющим расход топлива в динамике. Потренировали опытного водителя с французским именем Жюль, понимающего только по-грузински, как нужно управлять этим необычным автомобилем. Это была умора смотреть, как не умеющие толком говорить по-грузински Бут и я, объясняли угрюмому, похожему на Бальзака, Жюлю, методы вождения автомобиля с совершенно новой силовой установкой. Но Жюль справился, и мы сделали несколько пробных ездок. При этом вели тщательную запись движения и расхода топлива на специальной вощёной бумаге острым пером, оставляющим белые линии-следы. И я не поверил себе – этот, буквально на коленке сделанный «гибрид», экономил половину топлива, а грузовичок разгонялся резвее мощной легковушки! Мой пояс едва удерживал меня от выпадания с кресла при разгоне.

И вот прекрасным майским днём, когда смрад дерьмого кольца вокруг института был окончательно забит одурманивающими запахами весенних цветов на кустах, окружающих весь институт, во двор въехал кортеж автомобилей во главе с «Чайкой» академика Трили, где он сидел вместе с гостем - профессором Янте.

Во дворе столпилось всё начальство института и все сотрудники, желающие посмотреть как на «заграничного» профессора Янте, так и на автомобильное чудо московского оригинала Гулиа. Мы договорились с Жюлем, что автомобиль начинает трогаться с середины двора, разгоняется и выезжает на улицу, называемую улицей Зои Рухадзе. Затем, огибает институт и снова заезжает во двор, где и тормозит. Потом опять следует разгон и так далее. Я чувствовал себя как на соревнованиях по штанге: взвешивание прошло, разминка и… ожидание вызова главного судьи. А «главный судья» – академик Трили подошёл ко мне и тихо спросил:

- Всё будет в порядке?

- Надеюсь, вернее уверен, батоно Тициан!

- Не вижу Геракла, где он?

- Отдыхает на море, батоно Тициан!

- В такое ответственное время – отдыхает? – Тициан сдвинул брови, но тут же расправил их. – Готов начинать?

- Да, - ответил я.

Потом я сел в кресло и пристегнул ремень. Трили махнул рукой, и Жюль поехал. Обогнув институт, грузовичок набрал скорость около 60-ти километров в час и въехал на этой же скорости во двор. Я дёрнул за рычаг тормоза, и автомобиль через свой задний мост, кардан и мой дискретный вариатор за несколько секунд разогнал маховик до 6 тысяч оборотов в минуту, передав ему всю свою энергию движения. Машина остановилась. Затем я дёрнул рычаг хода, и вращение маховика обратным путём раскрутило задние колёса автомобиля. Тот, рванув с места, разогнался, как резвая легковушка. Заметьте, это всё без помощи двигателя, который был вообще выключен! Заслонка, висящая на выхлопной трубе, однозначно свидетельствовала об этом. Кто-кто, а Трили, Янте и все присутствующие автомобилисты понимали это прекрасно!

Таких кругов мы сделали несколько, и когда Трили сказал: «Хватит!», остановились. Янте быстро подошел к установке, расспросил об ее устройстве, особенно о новом вариаторе. Переводчик тщательно пояснил мой ответ. Я представил профессору показания расхода – по сравнению с эталонным кругом, расход топлива при движении с гибридом уменьшился вдвое. Янте восхищённо качал головой.

- Вот какие работы мы проводили в нашей провинции! – гордо сказал ему Тициан, и переводчик     перевёл это.

Довольные гости пошли в особый кабинет, где уже был накрыт гостеприимный грузинский стол.   Мы же с Виктором Ивановичем украдкой разлили спиртик, который нам периодически выдавали, разбавили водой и выпили «за успех русской науки». «Криминальные» испытания были выиграны мной, настала пора переходить к конфронтации!

 

                                                    Конфронтация

  

Уехал отдыхать Хрущёв – и его за это время сняли; отдых Горбачёва в Фаросе тоже стоил ему карьеры. Таких примеров множество, но они никого не учат. Если ты сам слаб, а у тебя остаётся мощный конкурент, то хотя бы не уезжай на отдых в самое решающее время! Примеры конечно, солидные, но вот вам и более мелкий пример – зная, что автомобиль практически готов, испытай его, припиши себе все заслуги, а потом езжай себе хоть к такой-то матери!

Но нет, не терпится слабым руководителям сунуть голову в уже смазанную мыльцем петельку, где останется только затянуть её! До приезда Геракла я провёл ещё несколько испытаний автомобиля с гибридной силовой установкой, составил акт испытаний, который подписали Бут, я, и водитель. Этот акт с удовольствием утвердил Авель Габашвили, в очередной раз обозвав Геракла идиотом. 

Перед самым приездом Геракла я вынул из установки некоторые штифты, нарушив центрацию валов, затянул некоторые гайки и, наоборот, ослабил другие, сделав установку неработоспособной. Когда мы встретились с Гераклом на работе, он уже знал об испытаниях – видимо доброхоты позвонили.

- Как ты посмел проводить испытания без начальника отдела? – был первый его вопрос ко мне.

- Уважаемый Геракл, ты с отдыха приехал или с зоны? Почему такой вздрюченный?

 - Как ты со мной разговариваешь? Что такое «вздрюченный»?

- Дрючить – это синоним слова «трахать», а это, в свою очередь, синоним…

- Да ты что, совсем распустился здесь без меня? – начал повышать голос Геракл.

- Батоно Геракл, если не умеешь с людьми культурно говорить, иди овец паси. У тебя, кажется, предки мецхваре были! («мецхваре» - по-грузински «овечий пастух» - это не только профессия, но ещё прозвище тупого, малограмотного человека. Как-то Геракл обмолвился мне, что предки его пасли овец в Кахетии). Крики и визг Геракла собрали всех сотрудников отдела.

- Я увольняю тебя! – кричал Геракл, делая рукой жест Юлия Цезаря.

- Меня только директор уволить может, - спокойно ответил я, - как и тебя тоже. А на твои грубые слова я напишу начальству докладную!

И я быстро настрочил докладную записку на имя зам. директора по научной работе Авеля Габашвили, где жаловался на грубость и самоуправство со стороны начальника отдела Маникашвили в ответ на мою напряжённую работу в период его отдыха на море. Не теряя времени, я зашёл с этой запиской к Авелю и показал ему её. Тот внимательно прочёл докладную, пригласил меня присесть и поручил секретарше срочно вызвать к нему Маникашвили.

Пока Геракл поднимался к Авелю, тот быстро расспросил меня по существу вопроса. Тяжело дыша, Геракл вошёл в кабинет зам. директора.

- Рашия сакме, батоно Геракл? («В чём дело, господин Геракл?») Что ты такой злой с отдыха приехал? Вот Нурбей за тебя всю работу сделал, батони Тициан остался доволен, немецкий профессор тоже, а ты ещё ругаешь его, уволить хочешь?  

- Да нет, батоно Авель, никого я увольнять не хочу, просто с языка сорвалось, но я приказывал не испытывать автомобиль без меня…

- А батони Тициан приказал показать машину в действии! Немецкие профессора ждать не будут, когда ты с моря приедешь! – громко, по начальственному, пояснил Гераклу Авель.

- Батоно Авель, прошу освободить меня от работы в отделе Геракла: после таких слов перед всем коллективом, я не могу там больше работать! – твёрдо заявил я.

- Хорошо, я подумаю, в какой отдел тебя перевести, а сейчас идите и успокойтесь! – выпроводил нас Авель.

      Я добился, чего хотел и весело шёл рядом с Гераклом. Тот аж лопался от злобы.

- Иуда ты, а не друг, после этого! – громко уже во дворе при зеваках заявил мне Геракл.

- Тамбовский волк тебе друг, а не я! – почти криком ответил я, провоцируя ссору при народе. Собралось во дворе уже почти пол-института, даже любопытные курды стали заглядывать: что это «наука» так орёт друг на друга. Децибеллы нашей ругани всё нарастали, как вдруг Геракл использовал неспортивный приём.

- Хорошо, пусть нас двоих уволят, я хоть шофёром устроюсь работать, а ты – слепой очкарик, тебя даже шофёром не возьмут! – сморозил явную глупость Геракл. Как говорят, «на свою же голову».

Я рассвирепел, и вдруг наступило уже привычное для меня в этих случаях потемнение в глазах и головокружение. Почувствовав себя где-то в стороне и выше от толпы, я увидел себя и Геракла в её центре. И я услышал исходящие от моей фигуры незнакомые слова, отчётливо сказанные чужим голосом:

- Я уволюсь раньше тебя; тебя же уволят через три месяца после меня. Шофёром ты работать не сможешь, так как потеряешь глаз!

Постепенно я вошёл в своё тело, народ вокруг нас безмолвствовал. Я повернулся и молча прошёл через расступившуюся толпу. Маникашвили, также молча, ушёл в другую сторону. Я вспомнил все предыдущие случаи с таким необычным моим состоянием. Детский сад, которому я посулил пожар – сгорел. На целине я пообещал снег и потерю урожая с увольнением за это Тугая – и это исполнилось. Разозлившись почему-то на Танин цех, я пожелал взрыва и схода крана с рельсов – так всё и вышло. Пообещал бывшему любовнику Тани – Витьке скорую тюрьму, и это сбылось! Это необычное состояние всегда сопровождалось чужим голосом и словами, головокружением и потемнением в глазах, а также иногда я начинал ощущать себя где-то в стороне от места событий и смотреть на происходящее со стороны.

Назавтра я пришёл на работу вовремя, чтобы не было причин писать на меня докладную. Лиля дома ругала меня за ссору с Гераклом, но я отмалчивался и не рассказывал ей истинную подоплёку событий. Она всегда говорила со мной громко, и как человек говорящий громко, всегда слышала только себя. Моей хитрой интриги она не поняла бы и могла всё расстроить. Я зря старался – Геракл запил. Едва держась на ногах, он пришёл к обеду и заснул, положив голову на стол.

Авель перевёл меня в отдел теории машин, руководил которым доктор наук профессор Хвингия Михаил Владимирович, настоящий учёный-теоретик из школы профессора С. Д. Пономарёва в МВТУ. Хвингия согласился взять меня на ту же должность вместе с тематикой. На её продолжении, именно с моим участием, настаивал академик Трили. 

С умным человеком всегда легко договориться (если, конечно, ты сам не дурак!) и мы поладили с Михаилом Владимировичем. С Гераклом мы вначале не здоровались, а потом, попав на какую-то общую пьянку, помирились.

- Кто старое помянет, тому глаз вон, - вдруг сказал тогда Геракл и сам испугался своих слов. Да и мне стало как то не по себе.

- Какие глупые русские поговорки! – фыркнул Геракл.

 - И жестокие! – добавил я.

В отделе Хвингия были интересные люди, из которых я особенно хорошо запомнил Аллочку Багдоеву – умную, высоконравственную и красивую девушку, за которой я пытался приударять, и парня - Валеру Сванидзе. Алла теперь - доктор наук, известная учёная, а Валера – кандидат наук, живёт в Москве, мы с ним дружим и иногда «моржуемся» вместе зимой.  

А в начале июня мне пришла из ВАК открытка, что меня утвердили в учёной степени кандидата наук. Сыграл ли здесь свою противоестественную «благую» роль двойник Мефистофеля-Березовского – Натаныч, или Домбровского совесть заела (что маловероятно!), но утвердила-таки меня эта страшная комиссия. А тут представилась командировка в Москву, и на сей раз, мы поехали вдвоём с моим новым начальником.

Устроились в гостинице «Урал» в двухместном номере. Я тут же побежал в Минвуз, и по паспорту получил мой диплом кандидата наук. Корочки покупать не стал – так носить удобнее и меньше места занимает.

Таня снова работала в утро, я вечером созвонился с ней и уговорил её приехать к нам в гостиницу. К её приезду мы с Хвингией были уже хороши. Михаил Владимирович, человек очень строгих нравов, признался мне, что так сильно выпил впервые.

Был уже первый час ночи, когда мы стали выяснять, как быть с Таней. Почему-то к нам не зашла «проверяльщица» в 11 вечера, и мы потеряли счёт времени. К Тане было ехать уже поздно, да и я был сильно «выпимши». Мы с Таней стали ложиться вместе, но Хвингия запротестовал: 

- А если придут проверять, а ты лежишь с женщиной? – сурово спросил он, и предложил лечь к нему в постель.

- А если придут проверять, а я лежу с мужиком, это лучше? – парировал я.

В результате, Хвингия заснул на своей постели, а мы с Таней на своей. Утром всё-таки нас заметили дежурные и пожурили. Но мне было всё равно, так как я ушёл жить к Тане, а Хвингия остался один. Ему очень понравилась Таня, и он назвал меня аморальным типом, за то, что я «обманываю» и жену и Таню.

Как мне рассказывали общие знакомые, Михаила Владимировича уже нет в живых. Он стал академиком Грузии, но жуликом так и не смог стать. Поэтому, в трудные для Грузии 90-е годы, он умер, почти что от голода и недостатка лечения. Так, по крайней мере, мне рассказали, а как было взаправду, я и не знаю.

      Ну, а пока, вернувшись в Тбилиси с победой, я получил должность старшего научного сотрудника с зарплатой 210 рублей. Должность была пока установлена по директорскому приказу, а по конкурсу меня так и не выбрали. Но об этом отдельно.