Фрукты с неприличным названием

 

Проснулся я в дурном расположении духа. Тело ломило, тошнило. Видимо, сказывалась огромная доза сильного антибиотика, да ещё под водку. А мы с Наташей, дипломированные   учёные, поверили по телефону, да ещё кому – медсестре. Скажи она не миллион, а пять миллионов, так и вкололи бы все пять! Даже в энциклопедию не заглянули, или в справочник какой. Темнота – двенадцать часов ночи, а не доценты!

Я посмотрел на спящую рядом на своём матрасе Наташу и заметил у неё огромный «фингал» под глазом. Господи, да это же я её вчера «учил»! А жива ли она вообще? Я потряс её за плечо, и она, сморщив нос, застонала:

 - Нури, мне так плохо, Нури, что ты вчера со мной сделал?

- Что сделал, что сделал? Уколы сделал, а потом то, что обычно! Ты же сама говорила: «делай со мной, что хочешь, только замуж не зови!» – вспомнил я. – А кстати, почему замуж не звать, ты что, обет безбрачия дала?

- Да замужем я уже, потому и не надо ещё раз звать. Не разрешено у нас в СССР многомужество!

        - Вот тебе и «новости дня»! – подумал я, и привстал с матраса. – А почему я до сих пор не знаю об этом?

- Теперь и узнал, а раньше всё было недосуг рассказывать. Сам бы догадался – с чего мне вдруг двухкомнатную квартиру дали?

- И где же твой муж – в тюрьме сидит?

- Почти, - спокойно ответила Наташа, он - военный, майор, в Белоруссии служит, иногда наезжает. Я ему уже звонила, адрес сказала.

Я, как ошпаренный, вскочил с матраса и стал спешно одеваться. А вдруг, как сейчас приедет, телефона-то в квартире нет, он и предупредить не успеет. Заявится с пистолетом, и поминай, как звали!

- Да не бойся ты, трус, ещё импотентом заделаешься! – успокоила Наташа, - я ему сама раз в неделю звоню, если надумает приехать, сообщит.

 Наташа, пошатываясь, встала и пошла в наш совмещенный санузел. Оттуда раздался её протяжный жалобный стон. «Фингал разглядела, не иначе» - решил я и оказался прав.

- Как я на работу пойду, ты что позволяешь себе! – заявила она мне свои претензии.

- Ты же сама заявила: «делай со мной, что хочешь…» Я же замуж тебя не звал – а остальное всё можно!

Мы договорились, что я попрошу Гену или Лену Абросимовых позвонить на кафедру химии и сказать, что Наташа заболела. А сам спустился вниз, взял пакет лекарств (тетрациклин с норсульфазолом),  кое-что поесть и бутылку на вечер. Занёс всё это на треклятый пятый этаж без лифта и пошёл на кафедру забрать мои плакаты, а заодно узнать о реакции сотрудников на доклад. Но никто ничего не сказал – ни Михаил Ильич Стукачёв, ни Гриша Поносян, как будто ничего и не произошло. Все спешили по своим делам, я только успел напомнить Стукачёву, чтобы мне не забыли на весенний семестр нагрузку предусмотреть.

Михаил Ильич как-то загадочно улыбнулся и ответил, что он поручил распределять нагрузку Поносяну, так чтобы я к нему и обращался. Эта новость заинтересовала меня, и я дождался Гришу с занятий. Отвёл его в сторону и спросил:

- Это почему ты вместо «Стукача» нагрузку распределяешь?

Гриша как-то забегал глазами, а потом, посмотрев мне прямо в лицо, рассказал:

- Ректору пришёл циркуляр из Министерства, что если на кафедрах имеются доценты, чтобы заведующими не держать неостепенённых и без звания. Ты ещё пока не имеешь аттестат доцента, да и не преподавал никогда в жизни! Вот ректор и принял решение назначить меня и.о. зав. кафедрой вместо «Стукача». А будет объявлен конкурс – если хочешь, подавай на него, мне это место сто лет не нужно! Но я и тебе этого не советую, лучше получи квартиру – и снова в Тбилиси! Здесь жить нельзя – одни зеки и проходимцы!

Насчёт зеков Гриша был прав – строительство завода осуществлялось именно их силами. Не проходило и дня, чтобы не разнёсся слух о каком-нибудь новом преступлении, совершённом зеком. Говорили, что зеки в Тольятти находятся «на химии», я не очень понимал смысл этого слова, но постоянно дразнил Наташу, что она тоже «на химии».

Да и по поводу проходимцев Григорий тоже был прав. Ну кто приедет жить и работать в Тольятти, кроме тех редких, кого послала Партия или Комсомол»? Карьеристы, люди, скомпрометировавшие себя на прежнем месте, неудачники, квартирные «махинаторы», наподобие Григория. Да он и не скрывал этого. А я чем лучше? Неудачник по прежней работе и местожительству. Идиот, променявший Москву на мифическую мафиозную «родину». Так что, кроме зеков и проходимцев, в Тольятти жили ещё и идиоты, уж один, по крайней мере, и это город не украшало! 

Я буду несправедлив по отношению к Тольятти, если не упомяну ещё об одной группе населения прибывавшего в этот город – это романтики. Мне бы очень хотелось и себя причислить к этой категории, но совесть не позволяла. А вот Абросимовы, например, романтики – им и квартира не светила, они были неостепенёнными. Подруга Лены – Тамара, как я понял, тоже была из их числа. Бросила Москву, уехала от зажиточных родителей строить новую жизнь и получить практику языка, напрямую общаясь с «натуральными» иностранцами. Да за такую «практику» светил срок! 

Я позвонил Лене и попросил сообщить «на химию» про Наташу, и расстроенный предстоящим назначением Григория на «моё» место, пришёл домой. Наташа была уже хороша – за день выпила почти всю бутылку, пришлось нести новую.

Я все разговоры переводил на мужа Наташи. Оказалось, что его зовут Игорем, ему тридцать пять лет, служит он под моим «любимым» Могилёвом. Насчёт пистолета Наташа ничего определённого не сказала, но припомнила, что видела кобуру с «чем-то» у мужа в ящике стола.

- Дался он тебе, - с досадой заметила Наташа, - ещё накликаешь!

За всю свою жизнь я убедился, что слова, пожелания, мысли, проклятия и прочие «нематериальные» субстанции, могут материализоваться, если страстно, пристально или со страхом, то есть весьма эмоционально о них думать или говорить. Чтобы материализовалось что-нибудь хорошее – я что-то не припомню, а вот проклятия и прочая гадость – пожалуйста! Пример не заставил себя долго ждать. 

Перед сном, уже, наклюкавшись, как следует, мы с Наташей решили принять ванну. Мы оба были худенькими и легко уместились туда вдвоём. Тёплая вода с пенным «бадузаном» (тогда был такой шампунь для ванн), привела нас в восторг, и мы даже были близки к тому, чтобы прямо в воде заняться своим любимым делом. Наташа во всё горло пела: «О, море в Гаграх…» и плескалась водой, как вдруг в дверь позвонили.

      - Это, наверное, соседи, - решила она и, накинув халатик прямо на мокрое тело, и не раздумывая, открыла дверь.

Я беззаботно плескался в ванной, и, услышав несколько коротких фраз, которыми перебросилась Наташа с человеком за дверью, не придал им значения. Наконец я услышал громко сказанную фразу Наташи: «Ты пьян, убирайся отсюда!», и стук захлопнувшейся двери.

Наташа показалась в ванной, опять голая, и вся в слезах: «О, море в Гаграх…» - кричала она, перебивая плач, и попыталась, было, даже опять влезть в ванну, но повернув ко мне заплаканное лицо с огромным фингалом под глазом, прорыдала:

- Нури, мы пропали, это приехал Игорь!

Я, как дрессированный дельфин, так и вылетел из ванны в воздух. Ещё в полёте, я услышал частые звонки и стук ногами в дверь. В панике я вбежал в комнату и стал дёргать дверь балкона. Но, во-первых, она намертво примёрзла, а во-вторых, я вспомнил, что это пятый этаж. С лихорадочной быстротой я стал одеваться, надел даже своё кожаное пальто со злосчастным поясом, шапку-ушанку и сел на стул, зажав уши руками, чтобы не слышать этих ужасных звонков в дверь. Припомнив случай, когда меня «подловила» мать московской Тамары, я констатировал, что это были «цветочки». «Ягодки», может быть даже свинцовые и выпущенные из огнестрельного оружия, придётся пожинать, видимо, сейчас.

Наташа заперла дверь на цепочку, заметив при этом, что звонки прекратились. Я отпустил руки от ушей – звонков, действительно больше не было.

- Ушёл, гад, - удовлетворённо констатировала Наташа, но преждевременно. Вдруг раздались стуки в пол, то есть в потолок нижней квартиры.

- Он зашёл к Корнеевым, - поняла Наташа, - они открыли ему и впустили. Эти гады ненавидят меня, они уже жаловались на наши с тобой ночные «концерты» (что-то не помню о чём это?), они всё расскажут и ему!

Видимо, Игорь стучал шваброй по потолку. Неожиданно рассвирепев, Наташа стала в ответ топать ногами. Стуки затихли. Тогда Наташа, что-то вспомнив, отбила ногой в пол чёткий, знакомый большинству русских мотив: «А иди ты на хер!» 

Посыл был понят, и в ответ в пол опять затарахтели. После полуночи стуки затихли, казалось, что всё устаканилось. Несмотря на призывы Наташи раздеться и бурной любовью выразить «гадам» своё презрение, я так и сидел одетым часов до двух ночи на стуле, а потом так же одетым прилёг. В шесть часов утра я встал, Наташу разбудить мне так и не удалось, она не открывая глаз, стала пинаться ногами. Тогда я бесшумно открыл дверь и, выглянув на лестницу, посмотрел вниз - там было пусто. Тихо захлопнув дверь, я как кот, мягкими прыжками, в секунду спустился на два этажа. Начиная с третьего этажа, я шёл спокойно, а уж из подъезда вышел вальяжно, гордо, и не торопясь. Попробуй, докажи, откуда я! И подняв воротник пальто, я прогулочным шагом двинулся к общежитию. 

В дверь общежития пришлось стучать довольно долго – дежурная тётя Маша спала и никого не ожидала в гости полседьмого утра. Извинившись, я наврал: «Только что из аэропорта!» - и прошёл к себе на второй этаж. Вот откуда меня уж никто не выгонит! Хорошо дома!

Днём я несколько раз заходил на кафедру химии и всё-таки застал Наташу. Она была в огромных солнцезащитных очках, не очень-то скрывавших густо напудренный фингал. «Дермаколов» тогда у нас ещё не было!  

- Всё о’кей! – жизнерадостно воскликнула она. – Утром он снова позвонил в дверь, и я открыла. Первым делом он спросил про фингал, а затем уже про то, почему я его не пустила. Я и ответила, что приняла его за пьяного, хотя и сама была выпивши. Он простил меня, и мы даже немного поддали с утра. Приехал он всего на один день, вечером уезжает. Заскочил сюда он нелегально, его послали в командировку в Свердловск поездом, а он быстро самолётом – и сюда. Боюсь, как бы не заразить его, придётся напоить до поросячьего визга, чтобы не приставал. Мы-то уже свои, зараза к заразе не пристаёт! – успокоила она меня. 

Мне ничего не оставалось, как поститься этой ночью и принимать пачками тетрациклин с норсульфазолом. Весь вечер я просидел у Абросимовых, они никак не могли понять, почему я не у Наташи. Я придумывал всякие небылицы, - устал, дескать, надоело, надо же и у себя дома побыть. Лена хитро улыбнулась мне – подумала, наверное, что-то про «критические» дни. Как будто мы по пьянке их замечали!

Гене пришла из Баку (его родины) посылка с фруктами, называемыми «фей-хоа». Я очень любил эти фрукты ещё по Грузии и ел их с удовольствием. Гена мне и надавал с собой этих, снаружи зелёных, а внутри красных, с сильным запахом йода фруктов, вкус которых описать трудно. Фрукты были уже немного перезрелые и мягкие, полежавшие, наверное, изрядно в ящике при пересылке.

А поздно вечером в общежитие прибежала Наташа, заскочила к Абросимовым, где тут же и рассказала, что муж приезжал. Лена, укоризненно посмотрела на меня; Абросимовы ведь про мужа знали, в отличие от меня. Мы забрали «фей-хоа» с собой, по дороге захватили выпивку, закуску и потопали на пятый этаж обмывать отъезд мужа.

- Не дала ему! – хвасталась Наташа, - напоила в усмерть и он почти не приставал. А потом – в Курумоч! 

Мы постелили на матрасы чистые простыни и спешно легли «спать». Я изрядно (за пропущенную ночь) задержался на матрасе Наташи и уже за полночь перебрался на свой.

Утром, часов в семь, меня разбудили вздохи и причитания Наташи. Горел свет, Наташа стояла на коленях над своим матрасом и плакала, почему-то разглаживая простыню руками.

Я вскочил и увидел, что простыня на том самом месте, как говорят, «в эпицентре событий», была вся в каких-то багровых пятнах с фиолетовыми каёмками, пахнущими больницей.

- Ты дала ему! - вскричал я, схватив даму за горло, - а меня опять обманула! Вот он тебя и заразил какой-то страшной болезнью, а самое худшее, что ты успела заразить и меня! Теперь бициллином не отделаешься!

Наташа с рыданиями призналась, что, конечно же «дала» ему,   муж всё-таки, а обманула, чтобы не нервировать меня.

- Что теперь делать, что теперь делать! – причитала несчастная обманщица в отчаянии. Да и я был недалёк от этого – не хватало только этой новой «могилёвской» болезни, которую принёс из этого города «наш муж» Игорь. До меня, кажется, стал доходить тайный и ужасный смысл названия этого города…

Я снял простыню, чтобы посмотреть пятна, «на просвет» и обомлел: на матрасе лежали раздавленные в блин мои любимые фрукты – «фей-хоа»! Видимо, вечером я их второпях положил на Наташин матрас, а она, не заметив зелёных фруктов на фоне зелёного же матраса, накрыла их простынёй. И тут мы их размолотили в блин в наших любовных схватках!

- Наташа, а ведь бутылка с тебя! – сказал я плачущей леди загадочным тоном. Леди повернула ко мне удивлённое, заплаканное, с фингалом лицо, а я поднёс к её носу раздавленные фрукты с непривычным запахом и для русского уха названием.

- Ети твою мать! – только и сумела произнести моя прекрасная леди.

- Маму не трогай! – пригрозил я ей, и послал её, радостную, в магазин - за бутылкой.

С тех пор непривычное для русского слуха название этой экзотической фрукты стало для меня ещё и неприличным…

 

    

 

Эффект двойной удачи – избавления от мужа и неизвестной болезни, поверг меня с Наташей в эйфорию, а она, в свою очередь, в загул. Мы и так вели не особенно скромный образ жизни, а теперь и вовсе перестали стыдиться общественности. Ходили на виду у всех в ресторан «Утёс», имевший в городе дурную славу, напивались там до чёртиков, а по ночам бегали в этот же «Утёс», где у сторожихи Гали можно было купить пол-литра «Российской» за 5 рублей (вместо 3,62 в магазине).

Но неумолимо приближался Новый 1968 год. Про студентов мы (я то ничего, у меня занятий не было, а вот Наташа была задействована в учебном процессе!) совсем уже позабыли, как вдруг часов 9 утра в дверь опять зазвонили.

Наташа вскочила с матраса и, подбежав к двери, грозно спросила: «Кого носит в такую рань?». 

Я не слышал, что ей ответили, но в комнату она вбежала резво и приказала: - Матрасы – в ту комнату, сам тоже! Забыла про зачёт, который назначен на 8 часов утра! Студенты припёрлись!

Я «мухой» оказался с нашими матрасами и подушками в маленькой комнате, туда же полетели пустые бутылки и остатки закуски, после чего дверь закрылась. По своеобразному гулу я понял, что в большую проходную комнату запустили группу. Платье и бельё Наташи валялись на её матрасе, и я понял, что она принимает студентов в тонком, старом и рваненьком халатике на голое тело! Хотя бы волосы в порядок привела, а то шиньон ведь на боку висит!

- Все заполните зачётки, чтобы мне осталось только подписать! – услышал я голос Наташи, не пришедшей ещё в себя после вчерашнего. Студенты, сопя, принялись заполнять: «Химия – Летунова – зачтено – 29.12.67», после чего доценту Летуновой, то есть Наташе оставалось только расписаться. Ведомость предусмотрительные студенты тоже принесли с собой. Наверное, лаборант помог, так бы не дали.

За десять минут с группой было покончено. Студенты говорили «спасибо», и по одному выходили на лестницу. Покончив с группой, Наташа, улыбаясь, вошла в маленькую комнату. Шиньон, как я и предвидел, был на боку. Наташа повалилась на матрас и покрылась нашим общежитейским («реквизированным», т.е. украденным) одеялом с головой. Мы проспали ещё часика два, после чего отправились на улицу в поисках пива.  

В Тольятти, городе в Жигулях, где к историческому заводу, начавшему выпуск знаменитого «Жигулёвского» ходил городской автобус № 104, пива днём с огнём не отыщешь! Совдеповский парадокс, который я называю «шахтинским синдромом». Побывав как-то зимой в командировке в городе Шахты, где терриконы стоят прямо в городской черте, я замёрз в номере гостиницы. И на мой вопрос – в чём дело? – администратор ответил: «Угля нет!» А уголь можно приносить прямо с улицы вёдрами!

Но дело не в шахтинском синдроме, а в том, что я уже начинал спиваться и понимал это. Наташа - героиня! Я встретился с ней через четверть века после описываемых событий, и она была жива-здорова, даже продолжала работать доцентом. Правда, уже не в Тольятти. Но, как минимум, пара мужиков живших с ней после меня, померли от пьянства   и такой жизни. Помер бы и я, если бы…

Если бы ни прибежал, запыхавшись, утром 31 декабря к нам в «берлогу» Гена Абросимов, и ни поставил бы меня в известность, что приехала моя жена и ждёт меня у Лены.

- Я сказал, что ты в институте, и что я приведу тебя!

 - А я как, что я останусь на Новый Год одна! – захныкала Наташа.

     Гена сказал мне: «Иди домой, а я с ней разберусь!».

Я «по-армейски» быстренько оделся и трусцой побежал в общежитие. Лиля еле узнала меня. Кожаного пальто и шапки она не видела вообще, а, кроме того, я уже с неделю не брился и оброс симпатичной чёрной бородой.

- Это ты? – только и спросила изумлённая Лиля.

- Бороду отпускаю! – ответил я и, будучи человеком исключительно правдивым, так и поступил.

Начиная с этого дня, я носил бороду в течение тридцати с лишним лет. Потом я сбрил её «под ноль», как и волосы, хотя всегда носил длинную, до плеч, причёску. Так я почти в пятьдесят лет коренным образом изменил свой имидж. А что меня побудило к этому – расскажу после.

Я привёл Лилю в мою комнату, и она, конечно же, сразу поняла, что комната нежилая. Всё покрыто слоем пыли, но были и другие, понятные только женщинам и разведчикам признаки. Вытряхнув простыню и одеяло, я после недолгих расспросов, положил жену отдыхать, а сам пошёл делать закупки к встрече Нового Года в комнате общежития.

К вечеру в моей комнате уже был поставлен большой стол, составленный из моего столика, двух тумбочек и большого листа текстолита. Его покрыли бумажной скатертью, поставили пять приборов – что-то от Лены с Геной, а что-то купили. Было шампанское, вино из Грузии, коньяк и водка. Даже «ёлка» - маленькая сосна, вырубленная мной в бору, метров за двести от общежития, тоже была.   

Деньги мне платили, по моему понятию, огромные – за что только, непонятно. Портят людей «халявные», не заработанные ими деньги, вот и меня за пару месяцев без работы, эти деньги чуть не сгубили. Если бы их не было, то я разгружал бы уголь или перетаскивал мясные туши, а не бросился бы в пьянство и разврат.

Но вернёмся к Новому Году: пять приборов – это для меня с Лилей, Гены с Леной и её пятнадцатилетней сестры, приехавшей из Саратова навестить родственников. Но пришлось поставить и шестой прибор – к Лене заявилась «подшофе» Наташа и попросила не бросать её одну.  Чтож, нас демонстративно познакомили Абросимовы – меня назвали Нурбеем Владимировичем, как положено – доцент с кафедры «Теоретическая механика». Наташа назвала себя, протянув руку для пожатия.

Сели за стол, налили шампанского, маленький сетевой репродуктор верещал - то из Москвы, то из Куйбышева, то из Тольятти. Наконец, пробили куранты всё-таки из Москвы, мы весело чокнулись и выпили, я стал открывать штопором бутылки с вином. Наташу вдруг «потянуло» на поэзию:

- Воткнём же штопор в упругость пробки, пусть взгляды женщин не будут робки! -  продекламировала она, немножко гнусаво. И вдруг обратилась ко мне: «Нури», - с просьбой налить там чего-то. Лиля мигом стрельнула в неё глазами, Лена толкнула ее под столом ногой.

 Я удивлённо спросил:

- Вы меня?

Та стала лепетать о том, что у неё в Казани был знакомый Нурбей, так его все называли Нури, и так далее…Но «слежка» за нашим поведением уже началась. Всё это не скрылось от малолетней сестры Лены, которая с нескрываемым любопытством наблюдала за словами, многозначительными взглядами, толчками ногой, и другими полными тайного смысла действиями взрослых.

И вдруг из репродуктора донеслась неизвестная доселе песня - «С чего начинается Родина…» Надо сказать, что песня эта и на выдержанных людей производила сильное впечатление, а тут мы все выпившие, удалённые от любимой «малой» родины. Кто от Москвы, кто от Тбилиси, кто от Казани, кто-то от Саратова, к тому же, некоторые были уже с изрядно подпорченными нервами. И, не выдержав нервного, и мало ещё какого напряжения, Наташа громко разрыдалась. Лена бросилась её успокаивать, а Лиля, всё поняв, бросилась энергично царапать мне лицо, успев порядком его изуродовать! 

Гена стал удерживать её за руки. Положение было критическое. Но «спасла» его малолетняя сестра Лены. Вскочив со стула с заплаканным лицом, она патетически обратилась к присутствующим:

 - Послушайте, взрослые, я ничего не понимаю, объясните мне, пожалуйста, кто здесь кого любит?

Этот слёзный детский призыв поставил нас на место: мы все дружно расхохотались и продолжили выпивать, простив всем всё и забыв обо всём, кроме Нового Года. Под утро пьяненькую Наташу забрали Гена с Леной. Как они улеглись там вчетвером – остаётся загадкой. Я предложил, правда, «разбиться» на тройки, и оставить Наташу у нас, но не понимающая тольяттинских шуток Лиля, опять показала, было, когти…

Наконец, проводив гостей, мы с женой улеглись на узенькой общежитейской кровати, и, согласно брачному кодексу, я должен был исполнить свои супружеские обязанности. Но я их всё не исполнял. На вопрос жены о причинах моего воздержания, я не скрывая, сообщил, что боюсь заразить её, не будучи уверен в своей «стерильности». Лиля пристально посмотрела на меня, и поняла, что перед ней стояла альтернатива - либо снова вцепиться мне в лицо, либо примириться с реальностью. Но, подумав, решила:

- А, чёрт с ним, давай! – махнула она рукой, и я понял это, как руководство к действию.

Назавтра я купил в аптеке ещё триста тысяч единиц бициллина, новокаин, шприц, и Лиля сама вколола мне лекарство, правда, несколько преждевременно.     

 

 

                    Тбилисские морозы

 

Мы договорились вместе поехать в Тбилиси. Лиля рассказала мне про увольнение Геракла и высказала мысль, что надо бы встретиться с Трили, может он предложит мне отдел, освободившийся «из-под» Геракла. На фоне моих неудач в Тольятти, я счёл это предложение дельным. Официально попросил отгул в счёт предстоящего отпуска, и до начала нового семестра – 7 февраля, я был свободен.

Поехали мы через Москву поездом: было решено проверить меня на «стерильность» в большом городе у платного врача. А такого я знал, по крайней мере, по табличке, вывешенной на бывшей улице Кирова (Мясницкой), напротив своеобразного здания ЦСУ, построенного по проекту великого Корбюзье. Табличка гласила – «Д-р Альф, венерические заболевания».

Приехав в Москву, мы сразу же зашли на Мясницкую, и я, отпустив Лилю погулять, не без трепета зашёл к доктору. Альф принимал прямо в своей квартире, ассистировали ему две женщины – пожилая и молодая, думаю, что это были жена и дочь. Очереди не было, и я сразу прошёл в кабинет. Доктор оказался худющим стариком лет под восемьдесят, почти слепым, но страшным матюгальщиком. Пациентов своих он называл на «ты», и говорил с ними сплошным матом, видимо те лучшего обращения и не заслуживали.

Я обрисовал ему симптомы моей болезни, но он прервал меня, как только я начал.

- Всё ясно – гоноррея! Лечился ли как нибудь?

 Я, смакую подробности, описал, как мы сперва разводили бициллин водой из чайника на блюдечке, а получившуюся кашу пытались вколоть в «мягкое место». Ну, и как потом всё-таки вкололи миллион бициллина с новокаином, под обильный гарнир водки. Ну, и про заключительный укол в триста тысяч. 

Доктор Альф прерывал мой рассказ такими матерными восклицаниями, что в комнату даже заглянула пожилая женщина и спросила, всё ли в порядке. Альф отдышался и констатировал: «в общем, всё правильно, хотя могли оба и подохнуть!»

       - Завтра с ночи задержи мочу, а утром пораньше приезжай ко мне. Постарайся водку не пить или пить поменьше!

Остановились мы с Лилей у дяди – он поместил нас в своей художественной мастерской, которую ему недавно выделили. Это была маленькая однокомнатная квартира гостиничного типа, без кухни, но с туалетом и умывальником. Там оказалось очень удобно, так как мы были одни.

Водку я всё равно выпил, но мочу задержал. Утром, часов в восемь, едва удерживаясь от «протекания», я сел в такси и примчался к Альфу. На каждом ухабе, не в силах удержать, часть мочи я всё-таки терял. Сдерживаясь из последних сил, я поднялся-таки к Альфу и позвонил в квартиру. Дверь мне открыли, но к своему ужасу, я увидел в коридоре очередь из трёх человек. Понимая, что не удержу своей ноши, я попросил доложить, что пришёл больной с переполненным мочевым пузырём.

Альф принял меня без очереди. Подвёл к умывальнику и приказал наполнить по очереди три пробирки – в начале, в середине, и в конце процесса. Кажется, до этого он сделал мне массаж предстательной железы, надев резиновый напаличник и приговаривая: «Это моя работа!».  

Альф выписал мне направление в лабораторию (которая почему-то оказалась на первом этаже прямо в доме, где жил доктор), сослепу переходя ручкой с бланка на клеёнчатую скатерть стола. А я в это время поинтересовался, почему он просит больных помочиться в умывальник, хотя рядом стоял унитаз.

- Ты что, с деревни приехал? – Альф даже оторвался от писанины, - где ты видел, чтобы мужики в унитаз писали? Если есть умывальник, то мужик, если, конечно, он не дурной, всегда писает туда. Во-первых, не обмочит всё вокруг, а во-вторых, тут же подмоется, не отходя от «кассы»! 

Альф вручил мне три пробирки, направление, взял деньги (не помню уже сколько, но немного), и сказал:

 - Если всё в порядке – иди домой и впредь веди себя умнее, если нет – зайдёшь ко мне снова!

Ёжась от стыда, я понёс пробирки в лабораторию. Подойдя к окошечку, я не обнаружил там приёмщицы, и робко, жалобным голосом попросил позвать её. 

- Маня, тебя тут опять сифилитик от Альфа спрашивает! – с нескрываемым презрением прокричала, кажется, уборщица.

Не торопясь и изобразив губами «куриную гузку», Маня брезгливо приняла у меня пробирки и направление.

- Завтра зайдите за результатом! – бросила она мне, и уже обращаясь к товаркам, продолжила – этот Альф совсем ослеп от старости – гляди, как он заполнил направление!

Весь день я нервничал, даже пошли в кино, чтобы отвлечься, а вечером зашли к дяде. Я рассказал ему о том, какова жизнь в Тольятти, как там хорошо и перспективно. Чувствуя, что я привираю, дядя ворчливо спросил, ужалив меня в самое сердце:

 - Следующим, какой город будет – может Сыктывкар?

Утром я, дрожа от нетерпения, зашёл в лабораторию и назвал свою фамилию, прибавив: «от Альфа».

Маня вынесла результат анализа и передала бумажку мне в руки, как мне показалось, с уважением:

- Гонококков не обнаружено! – доброжелательно сказала она. Я бережно принял от неё бумажку, вежливо поблагодарил, и, выпячивая грудь от гордости, вышел из лаборатории.

- А ну, попробуйте назвать меня сифилитиком, и узнаете, что я ещё и мастер спорта по штанге! – бросал я немой вызов прохожим, но они бежали по своим делам, не обращая на меня никакого внимания. Справку же я заботливо сложил в паспорт, чтобы не потерять.

Вечером того же дня мы выехали в Тбилиси. А, уже подъезжая туда, мы были поражены, как видами из окон, так и разговорами, что в Восточной Грузии небывалые морозы. Ночью было 22 градуса, такого не помнит никто! В городе, где преимущественно печное отопление, а топлива-то и в помине нет! Это вам не Шахты, где уголь рассыпан по улицам, а в домах всё равно мороз!

Электропровода, не рассчитанные на такие морозы, порвались от перенатяжения. Вода в трубах замёрзла и разорвала их. Дома температура в комнатах – минус 5 градусов!

 Я сбегал в керосиновую лавку и принёс два бидона керосина. Достали из подвала старую печку-«буржуйку», вывели трубу в вентиляционный люк, и топили «буржуйку» керосином, сидя всё время перед печкой и заливая туда керосин кружкой по мере выгорания. Детей отправили к родителям жены – у них был собственный дом на окраине Тбилиси, с печью и дровами.

Днём я всё-таки сбегал к Трили на приём.

- Ра гатсухебс, бичо? («Что беспокоит, мальчик?») – псевдоласково спросил он меня при встрече.

Я рассказал, что, приехав в Тбилиси на несколько дней, не мог не нанести визита вежливости своему учителю…

Трили без интереса выслушал меня, задал для приличия ещё пару вопросов бытового плана, спросил про погоду в Тольятти. Я, не без ехидства, отвечал, что погода и температура там – такие же, как сейчас в Тбилиси. Но в домах почему-то тепло и идёт горячая вода.

Так мы расстались и больше не виделись. Потом я узнал, что как Трили рассчитывал, так и вышло. На очередных выборах его забаллотировали в вице-президенты, и он, как и предполагал, вернулся в институт директором. «Малахольный» Самсончик получил пинок под зад, Авель остался заместителем директора. Умер Тициан Тицианович вовремя, не дожив до войны, разрушения экономики и науки Грузии.

 Пару слов о моём приятеле Маникашвили. После того, как его уволили уже из Комитета по науке, он опять запил и загулял. Вот тут-то сбылась вторая часть моего проклятья, которое слышали десятки людей. Первая его часть, если помните, состояла в том, что Геракла выгонят с работы через три месяца после моего ухода из института – и это сбылось даже на десять дней раньше предсказанного. Вторая же часть заключалась в том, что Геракл должен «потерять» один глаз после того, как его выгонят с работы.  

И вот, в пьяной драке во время загула, Геракл и «потерял» один глаз. Ну, не в буквальном смысле слова «потерял» - выпал он, скажем так, сам собой из глазницы, и поминай, как звали, а выбили ему его приятели-драчуны. Пришлось вставлять стеклянный. Научный коллектив НИИММПМ был в шоке – проклятия опального абхаза сбываются, надо спасать Геракла – бывший «свой», всё-таки!

И вот несколько человек из института приезжают в Тольятти (это уже поздней весной 1968 года). Находят меня в Политехническом и зовут выпить – давно, мол, не виделись, приехали, дескать, по делам на строящийся завод и нашли тебя. А выражения лиц у всех – странные. Ну, пошёл я с ними в гостиницу, выпили немного, а они как хором вскричат:

- Слуши, прасти Геракли, сними с него твои проклиати!

И рассказали о последовательном исполнении проклятий. Я пытаюсь всё обратить в шутку – не выходит: «сними, да сними с него проклиати!».

Ну, тогда я, как бы всерьёз, сделав страшное лицо и подняв руку вверх, провозгласил: «Снимаю моё проклятие! Больше Геракла не будут выгонять с работы, если только не на пенсию, и больше не будет он «терять» своего, уже единственного глаза!».

Компания осталась довольной, и мы, выпив ещё, расстались.

И, надо бы сказать о последней моей встрече с Гераклом, которая состоялась в середине 80-х годов в Сухуми.

Я каждое лето навещал свою маму, которая в 80-х годах переехала жить в Сухуми. Помню, я очень тосковал и скучал в этом городе. Приятелей у меня там не было, подруг тоже. Вот и бродил вечерами по набережной Руставели, бесцельно рассматривая прохожих. И вдруг среди толпы я замечаю моего «заклятого друга» Геракла. Весь седой, обрюзгший пожилой человек, но как я могу забыть его – он мой благодетель – из-за него я так удачно уехал из Грузии. 

Я уже жил и работал в Москве и благодаря участию в популярной телепередаче «Это вы можете» меня узнавали не только на улицах Москвы, но и в неосвещённых общественных туалетах Сухуми. Поясняю – захожу как-то в сухумский туалет, а там кромешная темнота. Ну, я и матюгнулся изощрённо, пытаясь пристроиться к стенке. А тут голос от кого-то, сидящего сбоку: «Профессор Гулиа, передача «Это вы можете», узнал по голосу!». Я так и рванул из туалета, даже не выполнив до конца своего дела.

- Батоно Геракл, - неуверенно позвал я, - ты ли это?

Он узнал меня, несмотря на бороду, мы обнялись, и я пригласил его к себе домой - выпить за встречу. Жила мама почти прямо у моря, пять минут хода от набережной. Мы зашли ко мне, мама была хорошо знакома с Гераклом – мы часто выпивали у меня дома в Тбилиси. Она быстро организовала закуску, чача была, и мы выпили с Гераклом основательно. А он всё старался у меня выпытать, знаю ли я про то, что он одноглазый.

- Посмотри мне в лицо, - говорит, - находишь ли ты в нём изменения?

Глаз стеклянный так и смотрит вбок, но я делаю вид, что не замечаю этого.

- Да поседел сильно, - говорю я, - а больше ничего не замечаю!

Он начинает плести что-то про КГБ, дескать, охотились за ним, пытались убить – базу подводит под отсутствие глаза, стыдно ему, что в пьяной драке выбили. Ну и решил я над ним подшутить по сценарию грузинского писателя Нодара Думбадзе.

Мама постелила Гераклу постель в свободной комнате, он ложится, сильно выпивши, а я ему чашку с водой приношу.

- Я не пью воды ночью! – гордо отказывается от чашки Геракл.

- Да нет, батоно Геракл, это чтобы глаз положить! А то опять потеряешь и скажешь, что Нурбей виноват!

Что с ним было – это и истерика и неистовство вместе! Я же поддаю ему под дых, и приговариваю: «Не делай гадости людям – глаза будут целее!» Поддаю по рёбрам: «Не присваивай чужой работы – рёбра будут целее!» Наконец, положил его, побитого, на постель, и он заснул. Утром же я сделал вид обиженного:

- Ну и драчун же ты, батоно Геракл! Никак не мог тебя спать уложить – то ты под дых мне дашь, то кулаком по рёбрам – раньше ты, выпивши, смирнее был. Пришлось тебя силой укладывать!   А про глаз – ни слова! Поднялся бедный побитый Геракл с постели, налил я нам по рюмочке опохмелиться, и расстались мы. Даже не знаю, жив ли он сейчас или нет.

В конце января я вылетел самолётом в Тольятти, твёрдо решив закончить беспутную жизнь и завоевать себе утерянное реноме. Поэтому с Наташей я и не встретился. По правде говоря, перестала она меня интересовать как женщина. Возвращаясь в Тольятти, я поймал себя на том, что всё чаще думаю о подруге Лены – «иностранке» Тамаре. То ли потому, что у меня уже была «англичанка» Тамара, и любовь с ней прекратилась на полпути, не получив логического завершения. То ли потому, что имя «Тамара» уже начало производить на меня своё магическое действие, продолжающееся всю жизнь. То ли дали знать реальная красота и женственность Тамары, мимо которых пройти было уж никак нельзя…