Встреча с идеалом 

 

На кафедре я переписал своё расписание занятий – у меня был огромный поток, что-то около восьми групп или двухсот человек автомобильного факультета и несколько групп семинаров. Седьмого февраля кончились студенческие каникулы и начались занятия. Я стал готовиться к лекциям и с ужасом понял, что не могу запомнить наизусть выводы всех формул. Поэтому я писал для себя сокращённый конспект с формулами, куда решил заглядывать во время чтения лекций.

Меня вдохновлял при этом анекдотичный случай, происшедший в военном учебном заведении – Академии бронетанковых войск им. Сталина (теперь имени кого-то другого) в 50-х годах прошлого века. Вновь назначенный начальник академии, маршал бронетанковых войск Бабаджанян Амазасп Христофорович посещает лекции преподавателей. И один из них – опытный профессор (по академическим канонам – старший преподаватель), решил «выпендриться» перед маршалом, и блестяще прочёл трудную лекцию, ни разу не заглядывая в конспект. После лекции его тут же вызвал маршал и учинил разнос:

- Что написано в объявлении на аудитории: «Лекцию читает преподаватель такой-то». А вы что делали – говорили наизусть? Выговор вам за это, и на будущее приказываю – лекции читать, а не выдумывать отсебятины! 

Вот если кто-нибудь меня спросит, почему я заглядываю в конспект, то я ему и отвечу, что лекцию положено читать, а не говорить наизусть «отсебятину». Так, дескать, еще маршал Бабаджанян велел.

Наташа, видимо, не знала о моём приезде и не объявлялась. Зато я попросил Лену познакомить меня с Тамарой: «Хочу начать новую - культурную жизнь и общаться с культурными людьми!». Лена напомнила мне о том, что я женат, но познакомить согласилась.

- Тем более, что Тамара постоянно интересуется тобой и спрашивает про тебя. Твой «союз» с Летуновой просто бесит её: - Такой человек, - говорит, - и связался с этой пьянчужкой!

И вот однажды Лена находит меня на кафедре и радостно сообщает, что сегодня Тамара после занятий зайдёт к ней с Геной в гости. Я купил бутылку шампанского, подровнял перед зеркалом бороду, надел костюм с галстуком. Как раз сегодня было 23 февраля – мужской праздник, который пока ещё выходным не назначался. Лена дала мне условный знак – удар по батарее отопления, и я спустился вниз.

Тамара уже сидела за столом и с любопытством глядела на меня. Я знал, что она преподаёт немецкий, и, поклонившись, сказал:

- Гутэн абент! («Добрый вечер!»).

Тамара широко раскрыв глаза, быстро спросила:

- Шпрэхен зи дойч? («Вы говорите по-немецки?»).

Я, улыбнувшись, не очень интеллигентно ответил просто «найн». Все засмеялись, и первый барьер на пути знакомства был преодолён. Я рассказал, что приехал сюда из-за ссоры с начальником, а, кроме того, из-за невосприятия кавказского климата. - Морального, - добавил я, когда все сделали удивлённые глаза.

   Тамара, с необычным отчеством – Яновна, поведала, что она из Москвы, окончила институт Иностранный языков, всегда хотела преподавать в ВУЗе, но в Москве этого не получилось. Отец предлагал работать у него в «почтовом ящике» (директором которого он был) переводчиком, а это неинтересно. Вот и прочла, дескать, в газете объявление про наш институт, где дали сразу должность старшего преподавателя. 

Я смотрел на Тамару и пытался найти хотя бы один изъян в её лице – и не смог. Зубы – жемчужные, ровные. Дождался, пока она встанет, осмотрел фигуру и понял – такого не бывает. Если она живой человек, то должен же быть хоть один недостаток – но я его не находил. Забегая вперёд, скажу, что я не нашёл ни одного изъяна и тогда, когда увидел её без одежды. Ну, хотя бы лишняя складка на животе или волоски на ногах! Нет, нет и нет – эталон красоты, и всё тут! Правда, эталон по тем годам.

Сейчас эталон – это рост 185 сантиметров при весе 55 килограммов. В те же годы это считалось бы просто уродством. Я знал девушку примерно такого же роста, весом даже больше, которая уже в начале 80-х годов, чуть не повесилась из-за своего роста – над ней все смеялись!   Рост у Тамары был 170 сантиметров, а вес 60 килограммов; она была спортивна, имела первые разряды по плаванию и прыжкам в воду.  

Но не только внешность её была идеальна. За весь вечер я не обнаружил ни одного искажения ею русского языка, ни одного нарушения правил поведения за столом (локти на столе, нож в левой руке и т.д.), чем часто грешил сам. «Идеальной» была у неё и фамилия – Галицкая. Судя по внешности и поведению, она происходила именно из рода князей Галицких, а не из семьи крепостных, принявших фамилию своего хозяина. А то много таких Трубецких, Шереметевых, Строгановых, которые «ни ступить, ни молвить не умеют», да и по внешности даже вечером от троглодита не отличишь. 

Я уже стал подумывать, о том, что она – инопланетянка, выполненная по идеальным эталонам человека и заброшенная в наш Тольятти для вхождения в контакт со строителями коммунизма. Но потом узнал, что она критически относится и к нашей Партии, и к Комсомолу. И уже потом я узнал, наконец, об её единственном физическом изъяне - ей когда-то делали операцию аппендицита. И у неё на соответствующем месте был небольшой шрамчик, между прочим, очень даже симпатичный. Кроме того, я узнал, вернее, догадался, что волосы в жгучий чёрный цвет она красит, так как «в натуре» Тамара – блондинка. Но все эти знания пришли ко мне только в своё время.

Мы быстро перешли на «ты», и когда я провожал её до дома (общежития, где она жила в комнате вдвоём с другой девушкой), в тёмном подъезде я сделал попытку её поцеловать. Но она ловко и не обидно для меня, увернулась, делая «страшные» глаза, и уже называя на меня «вы»:

- Не спешите, Нурбей Владимирович, не опережайте события!

  На этом оптимистичном для меня заявлении последовало расставание. Мы с Тамарой стали встречаться, чаще всего для лыжных прогулок по лесу. Я практически не умел ходить на лыжах, ещё хуже, если это можно было себе представить, – кататься на коньках. Тамара учила меня и тому и другому. Мы проходили довольно большие расстояния по лыжне на узенькой лесной тропинке. А когда уставали, падали прямо в глубокий снег на спину, и лежали так, подставляя лицо яркому солнцу. Вот тут-то, вдоволь налюбовавшись лицом Тамары с закрытыми глазами и ярко освещённым солнцем, я тихо приблизился к её губам и поцеловал свой «идеал».   Тамара с деланным испугом широко раскрыла глаза, потом, улыбнувшись, снова закрыла их и сделала вид, что она ничего не видит и не замечает. Так наши лыжные прогулки приобрели сексуальный оттенок. 

Обучение катанию на коньках носило тоже некоторый сексуальный характер. Тамара медленно двигалась на коньках впереди меня, но спиной вперёд. Я же всеми силами старался догнать её – ведь она «плыла» всего на каких-нибудь полшага впереди, вытянув ко мне губы для предполагаемого поцелуя. Я, как краб, перевёрнутый на спину, сучил всеми конечностями, передвигаясь с ничтожной скоростью. И когда я уже изнемогал от физического и психического перенапряжения, Тамара позволяла себя догнать и прикоснуться к её губам. Все мои попытки присосаться к ним так, чтобы и отодрать было нельзя, кончались псевдострогим взглядом и переходом на «вы».

Тамара заведовала в институте лингафонным кабинетом. Там студенты, надев наушники, слушали через магнитофон правильное произношение. В кабинете было много электронной техники, и даже стоял вожделенный для меня, объёмистый пузырёк со спиртом, якобы для протирки электрических контактов. Мы обычно заходили в этот кабинет после лыжных прогулок, снимали лыжи, переодевались, и шли сдавать их на кафедру физкультуры, где их получали под документы.

И вот в конце февраля наступило одно солнечное и радостное воскресенье, когда мы, почему-то оба в очень приподнятом настроении в очередной раз пошли на лыжную прогулку. Мы чаще обычного падали на спину, целовались, делали вид, что боремся, катаясь по снегу. Неожиданно быстро закончив прогулку, Тамара, как обычно впереди меня на лыжне, спешно направилась к институту. Я – за ней. Там мы быстро прошли к кабинету, сняли лыжи, и я уже было, прихватив обе пары, направился сдавать их.

Но Тамара опередила меня, и, зайдя вперёд, заперла дверь кабинета на ключ изнутри. Я в недоумении остановился. Тогда она достала пузырёк со спиртом, две пробирки (из которых, видимо, и пили этот спирт мастера, вместо протирки контактов!), наполнила их, и одну протянула мне. Я, как загипнотизированный, взял её, Тамара чокнулась со мной и, удивительно сексуально подмигнув мне своим голубым глазом, выпила спирт. Как зомби, я опрокинул свою пробирку, и стал ждать дальнейшего развития событий. Тамара стала стягивать вверх свой лыжный свитер, и я сделал то же самое. Потом, когда она сняла свои тёплые лыжные шаровары, я понемногу стал догадываться обо всём.

Ещё не веря в саму возможность происходящего, я суетливо заспешил и разделся даже раньше, чем было нужно. Потом она аккуратно постелила нашу одежду на пол в закуток кабинета и легла на неё, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Быстро, чтобы не исчезла эта волшебная феерия, я повалился на свой «идеал», и часто целуя её, без каких-либо прелюдий, стал спешно исполнять свои мужские обязанности.           

- Не спеши! – целуя меня, уговаривала Тамара, - здесь мы в безопасности, не бойся!

Но я боялся не столько того, что кто-то войдёт, а почему-то не верил в происходящее, и спешил, чтобы вдруг всё это внезапно не прекратилось. То, чего опасалась Тамара, всё-таки произошло и очень быстро. Тогда она сильно, почти по-мужски обняла меня за спину и серьёзно сказала:

- Теперь не уйдёшь, пока и мне не станет хорошо! Проштрафился, теперь отрабатывай! – И она стала энергично помогать мне «отрабатывать». Скоро всё пришло в норму, и «процесс пошёл», только гораздо спокойнее. Нам «захорошело» практически одновременно.

У идеала всё должно быть идеально. Скажите, видели ли вы у кошки хоть одно некрасивое, неэстетичное движение или нелепую позу? Нет, у этого животного всё получается красиво! Есть женщины, которые непроизвольно делают мученическое лицо, когда им «хорошеет», иногда дико закатывают глаза, громко кричат, и так далее, не мне вам об этом говорить! Но столь идеального конца этого прекрасного процесса я больше ни у кого не наблюдал. Полузакрытые глаза, рот в сладострастной улыбке, подбородок задран, и лёгкие стоны, столь сексуальные и зовущие, что я чуть было не пошёл на «третий круг». Но – строгие глаза, лёгкий шлепок по спине, и с переходом на «вы»: 

- Вы не перетрудитесь, майн лииб?

Я, чуть приподняв голову, стал сверху смотреть в глаза Тамаре. В них я увидел спокойствие, удовлетворённость текущим моментом, какую-то незыблемость, вечность, что ли, нашего бытия, всю историю человечества от первого грехопадения в раю, до нынешнего – в лингафонном кабинете.

Вдруг какое-то беспокойство подёрнуло ясные голубые глаза, и губы Тамары прошептали: «Ихь лиибе дихь, фергессе ду мир нихьт!» («Я люблю тебя, не забывай меня!»).

        Боже, до чего ж красив немецкий язык! Никогда не думал, что я буду упиваться его верной и надёжной красотой! Ихь лиибе дихь! – это твердо, надёжно, навечно, это – до гроба! Это вам не «Ай лав ю!» - игривое, несерьёзное, полушутливое, краткосрочное! Правда, когда эти слова произносила другая Тамара, Тамара-англичанка, тогда и они выглядели посолиднее!
            Я многократно «сканировал» лицо Тамары. Сверху вниз и слева направо, переходя взглядом по её лбу, бровям, глазам, щекам и носу, губам, подбородку. Запоминал навсегда этот венец совершенства, чтобы тогда, когда вереница любимых образов замелькает передо мной в последний раз, я бы сумел разглядеть этот образ получше…

         Вот уже треть века, как мы расстались, и она живёт в Германии в городе Дрездене, выйдя замуж за немца. Мы с ней изредка, очень изредка переписываемся общими фразами. Но я ни разу не позвонил ей, и не заехал повидать её, хотя многократно проезжал Дрезден и знал её адрес. И друг мой, с которым мы обычно по делам проезжаем Дрезден по дороге из Ганновера в Циттау, зная причину моего волнения, предлагал мне заехать экспромтом к ней в гости. Но я не мог – мне было бы страшно увидеть её другой, услышать другой голос – ведь я знаю, что делают годы с людьми! А я хотел сохранить её образ хотя бы для «последнего мельканья» именно таким, каким я «отсканировал»  его там – на фоне наших лыжных костюмов постеленных на полу закутка лингафонного кабинета!

Мы вышли из дверей института и не знали куда идти. Расстаться и пойти каждый к себе домой мы не могли. Ко мне в комнату Тамара зайти отказалась. Она знала, что там бывали Наташа и Лиля, ей почему-то претило зайти туда, и, видимо, лечь на ту же постель. Поэтому она, была-не была, повела меня к себе в общежитие. Мы взяли по дороге что выпить и чем закусить (помню банку огромных чёрных маслин!), и смело зашли в общежитие.

В комнате Тамары была соседка; она, сидя за единственным столом, готовилась к занятиям. Соседка преподавала физику, и звали её Людой. Чувствовалось, что она слышала про меня, так как удивлена не была. Мы выпили вместе по рюмке, потом Люда засобиралась по делам. Тамара вышла её провожать, и до меня донеслись слова Люды: «Два часа вам хватит?» Тамара заперла за ней дверь.  

Тамара поставила на стол фасонную цветную свечу (я впервые такую видел), погасила свет, и красиво сервировала стол, как это можно было себе представить в комнате общежития. Когда ритуал питья и закусывания был закончен (а это произошло довольно быстро), Тамара, отгородившись от меня дверцей шкафа, разделась и надела праздничное кружевное бельё. В нём она легла в постель. У меня кружевного белья не было, и я лёг, в чём мать родила. Она задула свечу, и мы снова оказались в непосредственной близости. Только в постели она позволила мне снять с себя бельё (кажется, это был пеньюар, хотя я в этих предметах мало смыслю!), и перейти к прелюдии.

В отличие от кабинетной встречи, прелюдия имела место, и место это было – что надо! Никогда раньше не занимался этими прелюдиями, и полностью осознаю свою в этом ошибку!

Через два часа мы, уже одетые и спокойные, сидели за столом, и вяло пили чай. Дверь не была заперта, но Люда всё равно предупредительно постучала в неё. Люда с виду была простоватой женщиной лет тридцати; она работала старшим преподавателем и готовила диссертацию, связанную с трением в вакууме. Мы разговорились с ней, и я предложил ей поставить эксперимент по разделению различных видов потерь энергии при вращении тел. Это дало бы ей новый материал по диссертации, а я мог бы получить практический результат.

Дело в том, что я ещё в ЦНИИСе разработал магнитную подвеску вращающихся тел и запатентовал её (получил авторское свидетельство). Ко мне как-то обратился Ленинградский электромеханический завод (ЛЭМЗ) с просьбой внедрить эту магнитную подвеску на электросчётчиках – там вращающийся диск сильно изнашивал опоры. А на кафедре физики у Люды было помещение, вакуум-насосы, маленькие кольцевые магниты.

Люда заинтересовалась предложением и согласилась поработать со мной по науке. Ну, и, разумеется, мне было удобнее заходить к Тамаре в гости – Люда и для меня стала «своим» человеком.

Мы с Тамарой стали неразлучны, и всюду ходили вместе. Про нас даже шутили в институте: «Мы с Тамарой ходим парой». Я заметил ряд чёрточек характера Тамары, которые считал очень ценными для человека, и это утвердило во мне былую приверженность тем же принципам. Она было до педантичности точна. Мы однажды назначили встречу на скамейке у гастронома в пять часов вечера. Я пришёл даже заранее, но, как в Тольятти часто случается, внезапно началась гроза. Я заскочил в гастроном, и решил, что Тамара сделает так же. Но в магазине, я её не увидел, а когда минут через десять гроза прошла, и я вышел на улицу, то к своему удивлению увидел Тамару всю промокшую на скамейке. Она с презрением посмотрела на меня и спросила:

- Где и на который час мы назначили встречу? 

Как я ни отговаривался, и какие ни приводил доводы, она всё повторяла и повторяла свой вопрос, пока я не попросил прощения и не обещал: «Больше не повториться!». И я до сих пор остаюсь верен этому обещанию, правда, уже не с ней.

И ещё один случай – как-то я обещал Тамаре проделать некоторую работу, и не успел закончить её к сроку. Она мне выговорила, как мальчишке: «Не можешь выполнить – не обещай!». Я решил «отомстить» ей, и как-то «подсунул» тоненький проспект фирмы на немецком языке. Попросил перевести за вечер, хотя бы вчерне. Там было страницы четыре с графиками, и Тамара обещала утром часам к одиннадцати принести перевод на кафедру. А проспект изобиловал такими терминами по магнетизму, что его и по-русски-то неспециалисту не понять.

Заранее предвещая победу, я прихожу точно к одиннадцати часам на кафедру к Тамаре и вижу её за своим столом, утомлённую и злую. Она брезгливо протянула мне проспект с вложенным туда переводом и сказала, что так как она работала всю ночь и устала, то наша сегодняшняя встреча отменяется. Еле уговорил её не «казнить» меня столь жестоко! Я гордился этими чертами моей Тамары, но, по правде говоря, стал её немного побаиваться. Что не так - разнос неминуем!

С этой точностью, пунктуальностью, педантизмом и аристократизмом совершенно не вязалась другая черта её характера, даже не знаю, имеет ли она определённое название. Вот идём мы по улице: например, встретив у общежития, я её провожаю до института. И вдруг она останавливается и, вся зардевшись, говорит: «Я больше не могу! Придумай что-нибудь!» Я, уже понимая, о чём речь идёт, предлагаю ей пойти обратно в общежитие, но она отказывается: «Люда дома, а мы её уже вечером отправляли гулять!». Предлагаю зайти ко мне в комнату, но и это её не устраивает – эта постель, видите ли, «видела» других женщин! Да я уже несколько раз менял бельё, но это для неё не довод.

И мы бросаемся во дворы искать погреба с незапертым входом, и там под капающим потолком, рискуя каждую секунду увидеть хозяина с ведром картошки, стоя, по-быстрому делали своё дело. Но моменты были незабываемые – например, если капало сильно, то я накидывал Тамаре на голову свой пиджак!

А однажды, когда мы такого погреба не нашли, она просто потребовала, чтобы мы зашли в старый двухэтажный дом. Поднявшись на второй этаж, я должен был стучать в дверь, и, если откроют, спросить, живут ли здесь Петровы, и уйти. А если никого нет дома, то мы взламываем дверь, и «по-быстрому» делаем своё дело. Я аж побледнел от страха, что мне придётся сейчас выбивать чужую дверь, но, видя глаза Тамары, я понимал, что сейчас буду делать это. Спасла положение железная лестница на чердак и незапертый люк. Там оказалось даже лучше, чем в погребе - по крайней мере, с крыши не капало. «Если спросят, что мы делали на чердаке, говори – пожарная инспекция! – шепнула мне перед выходом Тамара. Но никто ничего не спросил.

Просто удивительно, что некоторое подобие такого сексуального нетерпения, я наблюдал только у Тамар – преподавательниц иностранных языков; у других Тамар ничего подобного не замечалось…

Но всё о Тамарах, да о Тамарах… А как же Наташа Летунова, что она, так и не встретилась больше на жизненном пути Нурбея Гулиа? Да нет, встретилась, но в своём обычном амплуа. Так, мельком, мы, конечно, виделись и в институте и на улице. Кивали друг другу, здоровались, но не останавливались. А тут вдруг на улице подбегает ко мне сзади Наташа, и прикрывает глаза ладонями.

- Тамара? – не сомневаясь ни на йоту, спрашиваю я.

Тебе всё Тамару подавай, а Наташа не подойдёт? – без тени грусти или аналогичного чувства, проговорила смеющаяся Наташа, уже «подшофе». – Я тебе всё прощаю, - великодушно сообщила Наташа, - ты променял меня на достойную кандидатуру, она – первая красавица в нашем городе, и мне не стыдно за твой выбор. Я вынуждена отступить перед более сильной соперницей! – напыщенно проговорила Наташа. А потом запросто добавила:

Зайдём ко мне, выпьем на дорогу, я улетаю до осени в Казань, устроила себе туда «повышение квалификации». Если не веришь – вот билет!

Я внимательно осмотрел билет на самолёт до Казани, вылет из Курумоча в 1930. До Курумоча часа полтора, очереди и прочее – ещё час, то есть в пять часов вечера уже надо выходить из дома. А сейчас – три; ну, думаю, можно зайти по старой памяти, тем более до дома недалеко.

Взяли чего надо, поднялись. В квартире изменения минимальные, даже матрасы, и те лежат на полу.

- Ну, Нурбей, держись, помни, что ты любишь самую красивую девушку города, не опозорься, - убеждаю я сам себя, - может, Наташа затеяла провокацию!

Но провокацией тут и не пахло, а пахло тривиальной пьянкой. Выпили бутылку, закуски почти нет, Наташа только рукой махнула. Я же гордо показал ей свою справку, которую хранил в паспорте. Она потянулась за второй бутылкой, я пытался ей не давать, но Наташа послала меня подальше, и отпила ещё. Я же ко второй бутылке не прикасался. Время - половина пятого. Наташа положила голову на стол; я приподнимаю её, мну уши (так делают для отрезвления), обдуваю газетой.

Сейчас пойду, только дай на дорогу в туалет зайти! – взмолилась она. Я и дал. Проходит четверть часа, она не выходит. Стучу, зову – нет реакции. Ну, думаю, криминалом попахивает! Ногой вышибаю дверь – моя бывшая сидит на унитазе со спущенными трусами и … спит! Да, да - с храпом! Трясу за плечи, приподнимаю, - никакой реакции, только шёпотом послала меня на три буквы. 

Что ж, я и оставил её досиживать. Написал «объяснительную записку», оставил на столе и вышел, захлопнув за собой дверь. Конечно же, она на самолёт опоздала. Но вылетела на следующий день. Подумаешь, всего делов-то!

 

        

                                                 Дела околонаучные

  

Заручившись поддержкой Люды, а главное, её заведующего кафедрой Александра Дмитриевича Каратаева, я заключил хозяйственный договор с ЛЭМЗом на модернизацию электросчётчиков. Стоимость договора – десять тысяч рублей, да ещё они дали для опытов три счётчика. Перечислили аванс – две тысячи пятьсот рублей. И дело пошло.

Всё свободное от занятий дневное время я проводил на кафедре физики, работая в лаборатории. Люда, у которой было много «производственных» связей, помогала в изготовлении деталей. Магниты было очень хрупкими – они изготовлялись из феррита бария; обрабатывались лишь шлифовкой и электроискровым способом.

Три подвески дисков счётчиков были изготовлены меньше, чем за месяц. Сопротивление вращению уменьшилось раз в десять. Ещё бы – опоры в виде иголок (кернов) едва касались своих гнёзд и не несли никаких нагрузок. Всю тяжесть диска воспринимали силы отталкивания магнитов.  

Но такие счётчики с магнитной разгрузкой давно существовали за рубежом, были на них и патенты. Поэтому я решил, «подстраховаться» и запатентовать нашу схему. Была добавлена «подкладка» под нижний неподвижный магнит, изготовленная из биметаллической ленты (в духовках газовых плит такая лента в термометре). При нагревании счётчика в работе подъёмная сила магнитов чуть-чуть падает, а биметаллическая подкладка также чуть-чуть приподнимает нижний магнит. В результате диск остаётся на своём месте.

Около месяца счётчики «крутились» на кафедре, измеряя расход энергии, параллельно с эталонным измерителем мощности с записью её на ленту во времени. В результате и счётчики, и запись на ленте показывали одно и тоже – работу в киловатт-часах. Два счётчика были с магнитной подвеской, один – стандартный.

Не нужно быть Эдисоном, чтобы догадаться, какие счётчики работали точнее – чем меньше потерь на трение, тем точнее работа. А за время работы приборов мы помещали один из счётчиков с подвеской в вакуум под колокол насоса, устраняя и потери на сопротивление воздуха, что пригодилось для диссертации Люды. Таким образом, она моё пребывание в общежитии только приветствовала, правда вместе с ней самой.

Тамара даже мрачно шутила, что она сама здесь «третья – лишняя», и нам с Людой надо бы сойтись из-за «производственной необходимости». Тогда Люда быстро смотрела на часы и тихо спрашивала Тамару: «Ну что, как обычно?» - и уходила.

Опыта работы по хоздоговорам у меня не было, и ЛЭМЗ «надул» нас. Я отвёз счётчики и оставил их там, вместо того, чтобы вызвать представителя завода и зафиксировать точную работу счётчиков. Или, по крайней мере, запломбировать счётчики и испытать их на заводе в моём присутствии. Завод же счётчики забрал, а деньги переслать отказался, мотивируя тем, что счётчики с подвеской (то есть почти без потерь на трение!) работают менее точно, чем обычные. Это, конечно же, абсурд, но денежки то завод всё равно не перечислил! 

Имея счётчики в своём распоряжении, я детально разобрался в их устройстве. В результате чего придумал, как, не прикасаясь к самому счётчику, а лишь включая в штепсель особое несложное устройство, замедлять вращение диска, останавливать его, и даже крутить назад. Когда завод, как сейчас говорят, «кинул» нас, я опубликовал схему моего устройства в журнале «Юный техник», имевшем тогда огромный тираж. Под псевдонимом «монтёр Иванов» я рассказал, что изобрёл «вечный двигатель». Который якобы, позволяет «качать» электроны из Земли и выдавать энергию в сеть. Статью шутки ради опубликовали, эта шутка была правильно понята, и схема пошла «по рукам» многочисленных «монтёров Ивановых».

Даже двадцать лет спустя, я уже в Москве встретил мастера, продававшего моё устройство. Надо сказать, что к нему даже стояла небольшая очередь, желающих купить «вечный двигатель»! Я познакомился с мастером, и честно признался, что это я, под псевдонимом «монтёр Иванов» опубликовал схему продаваемого им прибора. Он, улыбаясь, вынул из ящика стола старый журнал «Юный техник» и показал мне статью.   

- Если это действительно вы опубликовали, то большое вам спасибо! Я на этих приборах зарабатываю намного больше, чем по основному месту работы! – признался мастер.

ЛЭМЗ не разорился, на что я легкомысленно рассчитывал. Думаю, что если бы такое произошло в стране, где электроэнергия хоть кому-то, кроме «народа», принадлежит, и эта энергия имеет реальную стоимость, моя статья должна была бы тут же разорить производителей электросчётчиков, позволяющих себя «дурить». Но и сейчас ЛЭМЗ, да и другие заводы, правда, не причинившие мне вреда, продолжают выпускать счётчики, которые способен обмануть даже юный техник.

А ведь я, если честно признаться, придумал и то, как «нейтрализовать» действие своего устройства. Я даже написал в ЛЭМЗ письмо, с предложением купить схему моего «нейтрализатора», если имеют место попытки «управления» поведением счётчика. Но мне ответили, что выпускаемые ЛЭМЗом электросчётчики отвечают всем требованиям соответствующего ГОСТа, и ни в каких усовершенствованиях не нуждаются. Правда, это было году в 1969, то есть задолго до организации РАО ЕЭС и торжества капитализма в России.

Потерпев фиаско на электросчётчиках, но не на всей моей «науке», я решил претворить свою идею автомобильного «гибрида» на автобусах, где это было необходимо в первую очередь. Так как ближе всего от Тольятти был Павловский автобусный завод, я решил туда съездить в командировку.

Долетев из Курумоча до тогдашнего Горького (Нижнего Новгорода), я пересел на пригородный автобус и отправился в город Павлово-на-Оке, где производят всем известные ПАЗы.

Дорога – хуже я не видел, асфальт весь в дырках и ямах, покрыт толстым слоем жидкой грязи, хотя дело было что-то в мае. По дороге автобус остановился в городке Ворсма, где был завод по изготовлению ножей и хирургического инструмента. Наш автобус окружили колоритные дяди и, как дамы лёгкого поведения, распахнули перед нами борты своих пиджаков и плащей.

Я сперва не понял этого жеста, а, приглядевшись, увидел, что вся внутренняя поверхность этих бортов увешена… ножами. Ножи кухонные, охотничьи, финки с лезвием, вылетающим и вперёд и вбок. Я и сам когда-то сделал для себя огромный нож, с вылетающим вбок лезвием – но здесь была совсем другая работа! Ножи сверкали хромом и цветным пластиком. Не удержавшись, я купил за 8 рублей нож с вылетающим вперёд лезвием; такого у меня раньше не было.  

   Наконец, под вечер я добрался до Павлово. И опять же меня поразил «шахтинский синдром». В городе, производившим автобусов больше, чем где-нибудь в стране, курсировали несколько «развалюшек», переполненных так, что люди висели на всём, на чём висеть можно и нельзя. Повис и я со своим портфелем и доехал до центра города, рассчитывая устроиться в гостиницу. Но гостиница была переполнена до боли знакомыми мне смуглыми гражданами с усиками и в кепках. Что они такой массой делали в Павлово – один Аллах знает!

Мне дали адресок бабки, которая за рубль сдаёт койку на ночь. И опять путешествие на совершенно разваленном ПАЗике по дороге, где должен был бы застрять и вездеход, на окраину города, где я едва нашёл дом этой бабки. Дом был сельского типа, с участком земли, и на этом участке вместо теплицы стояла огромная палатка, то ли самодельная, то ли военного образца. Бабка завела меня в палатку, где уже стояло штук двадцать раскладушек, и застеленных, и пустых. Под крышей палатки горела стоваттная лампочка, не выключаемая и на ночь. Бабка получила с меня рубль и выдала бельё: серое, в дырках с большими штампами; плоскую грязную подушку и байковое одеяло тоже со штампом.

Я поинтересовался у этой бабки, где можно поблизости перекусить – ведь я целый день не ел. Бабка с удовольствием ответила, что нигде: во-первых, потому, что мы находимся в пригороде, где магазинов нет; во-вторых, потому, что и в городе в магазинах тоже ничего, кроме хлеба, нет, и тот весь расходится утром. Варёную колбасу и российский сыр выдают по килограмму два раза в год по специальным талонам. Талоны же дают только работающим, и то по рекомендации парткомов. В столовых – только пиво и никакой еды. О ресторане у бабки сведений нет.    

Я с ужасом слушал бабку, и честно говоря, не верил ей. Жить в таких условиях просто нельзя, а при этом ещё и выпускать автобусов больше, чем где-либо в другом месте в стране – это из области фантастики! Так я и заснул голодный и прямо под стоваттной лампой, а утром – прямиком на завод.

Созвонившись с главным конструктором по фамилии Жбанников, я прошёл на завод и встретился с ним – молодым обходительным человеком. Я не смог удержаться от вопроса, касающегося питания населения. Жбанников вздохнул и подтвердил почти всё, сказанное бабкой.

   - Как же вы физически выживаете? – ужаснулся я. - Кто как, - уклончиво отвечал Жбанников, - ведь есть ещё и рынок, спекулянты всякие… Но вы можете пообедать в заводской столовой, там кое-что есть.

 К моим деловым предложениям по «гибриду» Жбанников отнёсся скептически. На ПАЗах мало свободного места для размещения гибрида. Да и силовой агрегат приходит готовым. На знакомый мне ЛиАЗ он тоже не советовал обращаться – там внедряют гидромеханическую трансмиссию, и им больше ни до чего дела нет. А вот во Львов он посоветовал съездить – там головное КБ по автобусам, и все новые разработки проходят через них.

Я всё-таки зашёл в заводскую столовую, где меня накормили жидким супчиком без мяса, котлетами из хлеба с сильным запахом рыбы, и мутным компотом, но уже со слабым запахом рыбы.

Выйдя с территории завода, я заспешил на автостанцию. При полном отсутствии закуски водка всё-таки продавалась, и количество пьяных с утра было огромным. Кое-как я купил билет до Горького, но до отправления автобуса оставалось больше часа. Пища с рыбным запахом дала себя знать, и я заметался в поисках туалета. Мне указали на какую-то дверь без надписи в здании автостанции. Зайдя туда, я обнаружил тёмный, узкий, длинный – метров в пять – проход, в конце которого на возвышенности, как трон, красовался огромный унитаз.   Дверь была без запоров – ни крючка, ни щеколды – одна ручка, чтобы хоть прикрыть дверь.

Не успел я «орликом» взлететь на унитаз, как дверь распахнулась, и пьяный мужик, на ходу расстёгивая ширинку, попёр прямо на меня. Я соскочил с «трона», и, толкая мужика в грудь, задним ходом вышиб его наружу, заметив при этом, что глаза его были закрыты. Только я снова добрался до унитаза, та же сцена повторилась. Положение было почти безнадёжным.

Но меня спасла природная изобретательность. Я вышел из туалета и стал искать верёвку, проволоку, цепь или что-то вроде этого. В мусорной куче я обнаружил грязнющую, но ещё прочную верёвку достаточной длины. Привязав верёвку к ручке двери изнутри, я уселся на унитаз, держа в руке её конец. Только я решил, что туалетный вопрос улажен, как снова слетел с унитаза носом вниз. Дверь рывком открылась, и очередной пьяный пролез в проход, расстёгивая ширинку. 

Я рассвирепел. Придерживая падающие брюки одной рукой, я вышвырнул незваного посетителя наружу, и, выйдя с ним вместе, ногой сшиб ручку на двери туалета снаружи. Потом зашёл, захлопнул дверь, и крепко держа верёвку в руке, наконец, воспользовался унитазом. Так что, если вам пришлось побывать в те годы в туалете на Павловском автовокзале, и вы видели длинную верёвку, привязанную к ручке двери, а тем более воспользовались ею для защиты от назойливых посетителей – знайте, что это моё изобретение!

Из Горького поездом добрался до Москвы, чтобы встретиться там с Таней. Она всё ещё ждала меня, и я видел, как рада она была моему приезду. Как понять женскую душу? Правда, я убеждал Таню, что у меня «никого нет», и я занят только работой.

В сравнении с Тамарой Таня, конечно же, проигрывала, и это не могло не сказаться на страстности нашей встречи. Но Таню я тоже любил, просто любовь к красавице-Тамаре чуть-чуть ослабила влечение к Тане. Но Таню, как и Лилю, я считал своими, близкими людьми, жёнами, что ли. Ну, а Тамару – последней, любимой женой. Вот такая азиатская ситуация получалась, при всей моей нелюбви к Азии и азиатскому менталитету.

Во Львов я полетел самолётом. Конечно же, я, как почти все, побаивался самолётов, но в этом рейсе я наблюдал просто панический страх перед полётом у моего соседа по креслу. Самолёт был КБ Антонова – «АН», кажется «АН-12». Я сидел у иллюминатора, сосед – рядом. При взлёте он, тщательно пристегнувшись, прикрыл глаза руками и дрожал крупной дрожью, как собака от холода. Когда самолёт оторвался от взлётной полосы, и шасси с треском убралось, сосед ожил. Он даже шутил и съел свой обед.

Но при подлёте к Львову с ним стало твориться нечто невообразимое. Он чуть не залез под кресло, если это можно было только себе представить. Его трясло, он, не стесняясь, стонал, как беременная женщина, закатывал глаза. Мы со стюардессой чуть ли ни силой его пристегнули, и он, повиснув на ремне, перегнулся вперёд, снова прикрыв себе глаза. С виду это был мужчина лет пятидесяти, еврейской внешности.

Когда самолёт приземлился, но ещё не остановился, сосед, потеснив меня, прильнул к иллюминатору, и с паническим выражением лица смотрел куда-то вниз. И только тогда, когда самолёт остановился, он откинулся на спинку кресла и выдохнул, казалось бы, кубометр воздуха.

  - Молодой человек, вы не думайте, что я сумасшедший! Мы, то есть наш завод, эти «АНы» и выпускает. На них летать нельзя – это гробы с крыльями! Вы увидите, скоро они начнут падать массами. Это я вам говорю – не последний специалист на заводе! – прошептал сосед мне на ухо.

Фамилии своей и должности он не назвал, но костюм на нём был красивый, дорогой, а на лацкане пиджака какой-то значок с изображением «пузатого» самолёта. Действительно, вскоре после нашего разговора, через полгода, что ли, эти «АНы» стали падать, после чего их сняли с полётов.

Во Львове я двумя автобусами добрался до Львовского автобусного завода – ЛАЗа, на территории которого и находилось Головное КБ по автобусам. Улица Стрыйская, где размещался завод, была почти на краю города.

Меня принял начальник КБ – Карп Миронович Атоян, высокий красивый армянин. На беседу он позвал своего заместителя Рябова и опытного специалиста Нагорняка. Я рассказал об опытах по «гибриду» на УАЗике, показал фотографии. Будучи специалистами, собеседники тут же поняли меня, мы прошли в цех и осмотрели моторный отсек автобуса ЛАЗ-695. Справа от двигателя было предостаточно места для размещения «гибрида».

- Сдаётся мне, что мы залезаем в будущее лет на пятьдесят вперёд, - с улыбкой произнёс Атоян, - но больно уж интересно посмотреть на «гибрид» в работе! Что ж, старенький 695-ый у нас есть, берите чертежи автобуса, его данные. Нам нужно изделие в металле, установленное на автобусе. Сколько вам нужно времени и денег? 

Проектирование и рабочие чертежи – год; изготовление и стендовые испытания – тоже год; установка на автобус и испытания всей машины – ещё год. Оплата по процентовкам – по тридцати тысяч рублей в год; аванс – 25 процентов от годовой оплаты; в конце каждого года отчёт – бойко распланировал я.

Вообще, это была чистой воды авантюра. У меня не было никакого КБ в Тольятти. За год даже в профессиональном КБ не изготовить технического проекта и рабочей документации на сложное изделие, включающее совершенно новые элементы – скоростной маховик, дискретный вариатор, редуктор с карданом к заднему мосту. Я понятия не имел, кто сможет в Тольятти изготовить такое чудо! А где стенд для его испытаний и помещение для этого? Я уже не говорю об испытаниях всего автобуса. Сейчас меня охватывает ужас от этого объёма работ, который я тогда и не представлял себе! И за такие ничтожные деньги – ведь на подобные работы в США будут тратить десятки миллионов долларов в год!

Ну, а какова альтернатива? Вообще не начинать такой работы? Ведь ясно, что никакой головной институт, тот же НАМИ, никогда не включил бы себе в план подобной фантастики! Но говорят, что «смелость города берёт». Договор был подписан, и я «королём» возвращался в Тольятти.

 

 

                                        Находки и потери

 

Наступило лето – период сессии в институте, а затем и отпусков. Работу с ГСКБ – а именно так называлось Львовское КБ, я решил начать с сентября. А тут прямо с начала июня мне стали поступать тревожные сигналы от моих родных и друзей.

Первое письмо пришло из Тбилиси от Лили. Оказывается, к нашему домуправу Тамаре Ивановне приходил человек из КГБ и расспрашивал обо мне странные, с точки зрения домуправа, вещи.   Люблю ли я деньги, женщин, выпивку, правильно ли сексуально ориентирован?

 Тамара Ивановна отвечала, что деньги я не люблю, иначе бы занялся спекуляцией в Тбилиси, а не уехал строить коммунизм в Тольятти; из женщин люблю только свою жену, а выпиваю ровно столько, сколько и должен выпивать грузин. А то, что я не педераст, она, Тамара Ивановна, ручается головой. А ещё Тамара Ивановна добавила, что если нужно, то она может указать, кто у нас во дворе педерасты. Но другие педерасты почему то агента КГБ не заинтересовали.

Он взял слово с домуправа, что она оставит их разговор в тайне, но только он вышел за ворота, Тамара Ивановна прокричала через весь двор:

- Марго, Марго! – и когда мама выглянула в окно, так же громко сообщила ей, - сейчас приходил агент НКВД (она ещё не привыкла к так знакомой и любимой нами аббревиатуре – КГБ) и интересовался Нуриком. Спускайся ко мне, всё расскажу!   

Второе письмо пришло от Тани. Оказывается и в общежитие, где я жил, тоже приходил агент КГБ и задавал те же вопросы Лукьянычу, и уже выпившим Саиду и Моте (Жижкин притворился спящим и от ответов самоустранился). Соседи сказали, что деньги я люблю – а кто же их не любит? Баб тоже – а кто же их не любит? Водку тоже – а кто же её не любит? Насчёт сексуальной ориентации они ничего не поняли, но когда прозвучало слово «пидорась» (так они его услышали), то соседи это слово восприняли как мат, и со словами «сам ты пидорась» избили агента и вышвырнули его вон. А потом ребята позвонили Тане и всё ей рассказали. 

- Берегись КГБ, - писала мне Таня, - эти черти кого хочут засадят, держись от них за километр! - переживала она.

Посоветовавшись с Тамарой, я зашёл в институтский отдел кадров, где было ещё две комнаты с надписями «Первый отдел» и «Второй отдел». Первый отдел мне показался надёжнее, и я заглянул туда. За столом у окна лицом ко мне сидел мужчина в штатском с военной выправкой, а по бокам комнаты лицами к стенам сидели за своими столами две дамы. Я подошёл к мужчине и представился. Он встал и, протянув мне руку, сказал: «Капитан Кузнецов!». Только я начал говорить с ним по существу, как капитан хорошо поставленным голосом приказал своим дамами: «Всем прошу покинуть помещение!», и дамы чётко, по-военному, чуть ли ни строем вышли из комнаты.

На мой рассказ капитан отреагировал спокойно и попросил пару дней на консультации. Я вышел от него с сознанием выполненного долга. Через два дня я нашёл на своём столе на кафедре записку, что меня ждут в Первом отделе.

После обычного приказа своим дамам, капитан Кузнецов посоветовал мне зайти в городской отдел КГБ к капитану Неронову, который в курсе дела и ждёт меня. Листок с адресом, номером комнаты и телефоном Неронова был вручён мне.

- Неронов, Неронов, фамилия интересная, - подумал я, - не соответствовала бы она и привычкам капитана! «Знаковая» фамилия, как сказали бы сейчас. Неронов оказался мужчиной совершенно ординарной внешности, встретив которого на улице, никогда не узнаешь – таких тысячи. Но военная выправка при штатском костюме была. После рукопожатия, Неронов закурил сигарету и предложил мне: «Садитесь, курите!»

- Всё, сейчас вербовать будут, - подумал я и не ошибся.

- Биография у вас чистая, - медленно начал Неронов, - извините, но пришлось вас проверить по прежним адресам местожительства. Город у нас такой – много иностранцев! А среди них… - Неронов выразительно помолчал, - сами понимаете, вы человек учёный! Они охотно общаются с нашими молодыми учёными, и что скрывать, пытаются их вербовать…

Я внимательно слушал, не отводя глаз от капитана Неронова. «Вот он – агент КГБ, такой, как в детективах описан, и в фильмах показан! Сейчас предложит сотрудничать – дёшево не сдамся!» - решил я. И действительно, предложение о сотрудничестве поступило. Входить в контакт с иностранцами и доносить, если что… 

 Надо сказать, меня и самого интересовали иностранцы. Они жили в новой гостинице «Волга», (или «Волна», я уже позабыл!), мимо которой я, идя в общежитие к Тамаре, проходил, и видел их живые, выразительные лица за стёклами ресторана на первом этаже. На столах – Мартини, Чинзано, и всё такое импортное.   «Простых» наших, туда не пускали, а ведь так хотелось!

И я, согласившись с Нероновым, что действительно оградить страну от происков империалистов надо, высказал своё видение вопроса. Где вступать с иностранцами в контакт? Не в женском общежитии же, где я живу. И не в нашей институтской столовой, где очередь на час.

– А вот если бы у меня был пропуск в ресторан «Волга» на два лица, - вкрадчиво предложил я, - и оплаченные посещения в нём, то очень даже можно было бы войти в контакт! Я сносно говорю по-английски, «второе лицо» - по-немецки, и думаю, что мы могли бы оказать посильную помощь…

Я уже мечтал о том, как мы с Тамарой познакомимся с какой-нибудь заграничной парой, договоримся с ней, что якобы они вербуют нас, а мы – их, и пьём-гуляем за счёт спецслужб! Мечта моя, наверное, так явно проступала на моём лице, что Неронов разочарованно поднялся со своего стула, пожал мне руку и сказал:

- Хорошо, мы подумаем, и если что – найдём вас!

- Приятно было познакомиться, - угодливо проговорил я, и добавил, - а за того вашего агента, которого мои приятели побили, вы уж, пожалуйста, простите! Парни необразованные, простые – а он «пидорась», да «пидорась». Обидно показалось!

- Если он дурак, то поделом ему! – уже раздражаясь, металлическим голосом закончил разговор Неронов.

- Дурак он или сволочь? – наверное, размышлял Неронов после моего ухода, - кандидат наук, учёный - значит не дурак. Остаётся одно – сволочь!

- Дурак ты, а ещё кандидат наук! – вспылила Тамара, когда я рассказал ей о моём предложении Неронову. – И не мечтай, что я с тобой буду вербовать иностранцев! А узнаю, что ты этим занимаешься – брошу тебя тут же!

Что ж, сигнала от Неронова так и не поступило. А бросила меня моя Тамара всё равно, этим же летом. Потому, что не могла не бросить. Но могла ли она представить себе, как ей повезло в жизни, что она это сделала - не знаю, скорее всего, нет.

А случилось вот что. Выделили мне квартиру - трёхкомнатную в новом девятиэтажном доме, как раз рядом с гостиницей «Волга» (или «Волна), где так много незавербованных иностранцев. Четвёртый этаж, вид с лоджии на сосновый бор. Пройдёшь по бору около километра – пляж, берег Жигулёвского моря. В плавках можно из дома выйти, что мы потом и и делали. А зимой – прямо на лыжах - и в бор, на лыжные тропы, где гуляли когда-то мы с Тамарой… 

Так вот, нужно было срочно давать ответ – беру я квартиру, или нет. А Лиля велела мне самому ничего не брать, потому что надуют, и требовала вызвать её. Ну, думаю, приедет, даст согласие, и уедет. А нам с Тамарой будет в новой квартире раздолье.

Но видимо, в своих оценках обо мне, как личности, правы оказались оба «оценщика» - и Неронов, и Тамара. Хочу ещё раз предупредить неопытных: учёная степень не гарантирует того, что её обладатель не дурак, а увлечение Гёте, Кантом (с его «нравственным законом внутри него»!) и Ницше - не гарантирует того, что знаток и почитатель этих гениев – не сволочь!

Я дал телеграмму в Тбилиси, и послезавтра Лиля была уже в Тольятти. Квартира ей понравилась, и я согласился её взять, но Лиля затеяла в ней ремонт. Обои, видите ли, не те, сантехника плохая, окна в щелях! Наташа не раздумывая въехала в новую квартиру, хотя там и обои с сантехникой были хуже, да и щели шире…

Одним словом, не могли мы больше встречаться с Тамарой. Мне-то легче, я мог запить, чего не могла себе позволить Тамара. Но потом почти месяц она ходила в больших тёмных очках. Люда укоризненно говорила мне, что она плачет по ночам, глаза все красные - вот и носит очки.

- Люда, - спрашивал я соседку Тамары, -ты умная, ты всю нашу с Тамарой историю знаешь. Скажи, что мне делать, как поступить? Мне ничего путного в голову не приходит!

Люда только опускала глаза и тихо отвечала: «Не знаю».

Оставив Лилю разбираться с её ремонтом, я, уже в отпуске, уехал на месяц в Москву к Тане. А официально – консультироваться по докторской диссертации. Справедливости ради надо сказать, что и это последнее тоже имело место.

Ещё на съезде механиков в 1966 году я познакомился с известным учёным в очень близкой мне области знаний – динамики роторов (маховики и супермаховики – это и есть по-научному «роторы») профессором Бессоновым Аркадием Петровичем из института Машиноведения Академии наук СССР. К нему только поступил в аспирантуру талантливый молодой человек (ровно на год младше меня), которому руководитель ещё не выбрал тему. Аркадий Петрович загорелся идеей дать своему аспиранту тему по супермаховикам, причём переменного момента инерции.

Надо сказать, что тематика эта – очень сложная, я бы сказал, головоломная, мало кому понятная. Эксперименты с фотографированием при стробоскопическом освещении, попросту, как бы при «остановленном» вспышкой молнии процессе перемотки гибкой ленты в таком супермаховике, показали ряд совершенно необъяснимых явлений. Лента то начинала загибаться в петлю, то вообще складывалась и начинала наматываться в другом направлении. Эти эксперименты я провёл в Тбилиси ещё в 1966 году, но не смог дать им научного объяснения и отложил фотографии в «долгий ящик».

И Бессонов предложил своему аспиранту разобраться в этом явлении, теоретически исследовать его. Естественно, в один из ближайших приездов в Москву, я встретился с этим аспирантом. Эта встреча сыграла для меня, пожалуй, большую роль, чем все встречи и до и после этого. Из последующего будет понятно, почему. Но при первой встрече я не поверил в то, что аспирант так уж талантлив, как об этом говорил Бессонов.

Фамилия аспиранта была странная – Балжи, звали Моисей Юрьевич. Однако все товарищи называли его Моней, и я стал звать его так же. По национальности Моня был карайлар, это маленькая народность, всего около трёх тысяч человек, проживающая в Крыму, Литве и Польше. Их иногда считают евреями, но сами они отрицают это, но при этом приводят доводы мало понятные для большинства неевреев. Моня был хорошего роста, достаточно интересен, волосы имел густые и рыжие, ну и кожа на лице была соответствующая ярко-рыжим людям. Голубые глаза были всегда широко раскрыты, они обычно бегали туда-сюда, но иногда взгляд его надолго останавливался непонятно на чём, и все присутствующие начинали смотреть в ту же сторону. А там была стена или вообще неизвестно что. Одевался он всегда очень просто и как-то неряшливо, не придавая одежде никакого значения.

Вот этому аспиранту Моне я и рассказывал о таинственной задаче перемотки ленты в супермаховике, в то время, как он смотрел то в окно, то на потолок. Но часто переспрашивал, казалось бы, о совершенно ненужных вещах. Я уехал, будучи уверенным, что потерял время зря. Но в следующий же приезд в Москву, позвонив Бессонову, узнал, что Моня задачу мою решил, и что мне надо встретиться с ним. При этом Аркадий Петрович подчеркнул, что эта интереснейшая задача динамики роторов вполне может составить кандидатскую диссертацию Мони.

Помещалась лаборатория Бессонова в старинном готическом здании на бывшей улице Грибоедова, в центре Москвы. Здание странное, полное таинственных загадок. Чего стоит хотя бы то, что среди научных лабораторий на двери одной из комнат была надпись: «Квартира. Частная собственность. Просьба предварять ваш визит звонком». Оказывается, ещё Ленин в своей записке Совнаркому «подарил» эту комнату некоей молодой художнице, а потом она с мужем и семьёй жила там аж до построения коммунизма в нашей стране.

Лаборатория Бессонова входила в отдел академика Ивана Ивановича Артоболевского, и всё это размещалось на самом верхнем пятом этаже готического здания, причём высота пятого этажа был равна современному девятому, не меньше. Моня принял меня, загадочно улыбаясь; он нарисовал на листе бумаги странные завитушки и спросил:

- У вас в эксперименте такого не получалось?

Я достал мои фотографии и поразился почти полному сходству завитушек, нарисованных Моней и линий, изображавших ленту на фотографиях. Труднейшая задача динамики была Моней разрешена. Наступил период нашего с Моней теснейшего сотрудничества и дружбы на четверть века, после чего он исчез неизвестно куда.

В середине девяностых он, уже известный учёный, доктор наук, профессор, заведующий кафедрой, вдруг одномоментно бросил науку, кафедру, занялся бизнесом и … пропал. То мы виделись с ним каждый день, жили - то я у него, то он у меня, делили и хлеб, и водку, и многое другое, и вдруг – Моня исчез. Пришёл как-то ко мне, сказал, что бросил науку, что я буду ругать его за это, и поэтому он … исчезает с моего поля зрения. Я счёл это за очередной бред гения, но он перестал звонить сам, а на мои звонки в его квартиру, молодой мужской голос сперва просил представиться, а затем отвечал, что господина Балжи нет, и по этому телефону его не бывает. 

- Послушай ты, пидор! – как-то спьяну заметил я наглому молодому человеку, - передай Моне, что звонил такой-то, и чтобы он немедленно дал о себе знать, иначе подключу органы! Усёк, салага! – серьёзно добавил я, забыв расшифровать какие именно органы я собираюсь подключить.

Но это всё будет через четверть века, а пока я поехал в Москву консультировать Моню по его кандидатской диссертации и консультироваться с ним же по моей докторской. Лиля хорошо знала Моню, он и в Тбилиси к нам приезжал, и в Москве мы часто виделись вместе. Поэтому она хоть и знала, что я жить буду у Тани, но также знала, что и наука тоже будет продвигаться.

Целый месяц снова в Москве с Таней – это подарок жизни! Мы ходили на водохранилища купаться, гуляли по ВДНХ и Ботаническому саду, развлекались тем, что бросали кусочки «сухого льда», взятого у мороженщицы, в бутылку с портвейном и получали «крепкое шампанское».

Когда же я вспоминал Тамару и её образ, тот самый, который я так тщательно запоминал для дня смерти, этот образ, хоть и несколоко заранее, но являлся мне. Я гнал его, и чем мог пытался заслонить его – наукой, вином, любовью с Таней. Ну, испорчу я себе настроение, а толку-то? Приеду в Тольятти, разберёмся!

Но разобрались и без меня. Тамара как-то вклинилась в состав туристической группы в ГДР, может даже переводчицей, и в Дрездене нашла себе … мужа.  Сперва не мужа, конечно, а «друга», но очень скоро они зарегистрировали свой брак, и Тамара уехала в Дрезден. Повезло немчуре, такую красавицу отхватил! Да что красавицу – это только малая толика её достоинств! Тамара оставила мне свой немецкий адрес и телефон, сказав, что мужа зовут Фриц. Не знаю, помнит ли кто-нибудь сейчас, но во время войны и долго ещё после неё немцев уничижительно называли «фрицами». Как армян сейчас «хачиками».