В середине августа я вернулся в Тольятти. Квартира была готова к обитанию, но Лилю надо было куда-то пристраивать на работу. К тому же с сентября нужно было уже начинать работы по Львовской теме, а Лиля была конструктором с опытом. Опыт, правда, был отрицательный – кавказский, но всё же опыт. Лиля быстро смоталась туда-сюда, уволилась в Тбилиси, привезла трудовую книжку. Моя мама и тётя Нелли остались с детьми, их решили не срывать со школы. При наличии денег этот вопрос был разрешимым. Лилю «по быстрому» устроили на кафедру сопромата ассистентом, я взял её на Львовскую тему конструктором, сам как руководитель темы получал добавочные 120 рублей, и мы оба получали под семьсот рублей, что для нас было немыслимо много. Поэтому маме отсылали достаточно.

Труднее было найти штатного конструктора, но Жорес Равва «уступил» мне своего конструктора Иру. Ректорат выделил нам комнату в соседнем корпусе, мы поставили туда кульманы. О персональных компьютерах тогда слыхом не слыхивали, но нас вполне устраивали и кульманы.

Я делал расчёты и эскизы, женщины переносили это всё на чертежи. Лиля сразу же подружилась на своей кафедре с ассистентом Тамарой -«молодым специалистом» из Кемерово. Ей было лет двадцать пять, она была того же роста и комплекции, как и Лиля – рост 160 см, а вес 55 кг, она тоже была крашеной блондинкой и носила очки. Разница была разве только в цвете глаз - у Лили - светло-карие, а у Тамары – серые.   Фамилия Тамары-подруги была странной – Заец (да, да, не Заяц, а именно Заец!), да и отчество не лучше – Евграфовна. Сибирь, что поделаешь! Тамара была незамужем, и жила в общежитии, кстати том же, где когда-то жила и моя Тамара. Так что про меня она знала, пожалуй, всё, и, конечно же, рассказала Лиле. Выпить и поболтать Тамара была непрочь, так что сперва она засиживалась у нас допоздна, а потом стала оставаться и на ночь.

Мебели у нас было мало. Спальня и мой кабинет выходили в большой холл, где мы выпивали и смотрели телевизор. Кровать мы купили огромной ширины, почти во всю комнату, а для Тамары поставили в холле раскладушку.

Сперва я хотел приспособить Тамару для конструкторской работы, но она оказалась бестолковой. Учила только студентов решать задачки по сопромату, и то «безо всякого удовольствия». Но поболтать, посплетничать, пойти погулять втроём – всегда, пожалуйста. Казалось, мужики её вообще не интересовали, а вполне устраивала дружба с Лилей. 

- От этой пьяни только дурную болезнь подхватишь, - так отзывалась она о тольяттинских донжуанах, - а ещё и сопрут, что плохо лежит!

Я вначале пытался избавиться от Тамары, она меня раздражала постоянной болтовнёй и сплетнями, но потом привык к ней и даже скучал, если почему-то её вечером не было. Найти себе подружку на стороне при жене было практически невозможно - в Тольятти все знали друг друга, да и я был ещё под впечатлением от моей, уехавшей к фрицам красавицы-Тамары. Ну, а раз в месяц я обязательно ездил в Москву на два-три рабочих дня с захватом субботы и воскресенья. Тема своя у меня была, деньги на командировки тоже, и наша с Моней наука шла высокими темпами. А останавливался я у Тани; таким образом – любовь у нас вновь стала регулярной, да и деньги появились, что немаловажно. 

Каждый квартал нужно было ездить подписывать процентовку во Львов, а мне этого страшно не хотелось. Поездом долго, а самолётом быстро, но страшно. Вот и решил я посылать туда Лилю, как моего зама. Сам я в это время уехать в Москву не мог, так как остановилась бы работа в нашем маленьком КБ.

И вот рано утром Лиля должна ехать в Курумоч, а вечером мы выпили по этому случаю. Лиля и говорит Тамаре:

- Ты, пожалуйста, не оставляй его одного здесь – это такой кобель, что тут же кого-нибудь приведёт, или сам завалится к бл.дям! Чтобы все вечера и ночи был дома, а ты потом мне всё расскажешь!

Я попытался огрызнуться, но обе очкастые как накинутся на меня, и я решил не связываться. А потом подумал, что хоть по вечерам будет с кем выпить и поговорить. Как я уже говорил, заводить любовницу в Тольятти я не хотел, но то, чтобы закадрить Тамару, мне и в голову не приходило. Я её рассматривал как преданную подругу и шпионку Лили. Да и похожа она была на жену так, что я её считал, как бы, дубликатом Лили. Утром часов в семь, Лиля была уже готова и собрана в поездку. Мы с Тамарой проверили её билеты, финансовые документы, паспорт, и Лиля уехала, пока на лифте.

Я тут же зашёл в туалет, потом в душ, а Тамара осталась мотаться в холле. Выйдя из ванной, я зашёл к себе в спальню, и так как было воскресенье, надеялся поспать ещё часок-другой. Нырнув под одеяло, я с ужасом заметил, что я в кровати не один. Первой мыслью было то, что Лиля, решив меня почему-то разыграть, вернулась, а пока я мылся, легла в койку. Я приоткрыл одеяло и, к своему удивлению, увидел, что это была Тамара. Полностью раздетая, она лежала на боку и со страхом смотрела на меня.

- Ты что здесь делаешь? – с перепугу спросил я.

- Лежу, а ты что думал? – тихо ответила она.

До меня всё очень медленно доходит. Может она хочет спровоцировать меня на приставание, а потом доложит Лиле? – была первая мысль. – Но я могу сказать Лиле, что я просто перепутал её с ней - вот и… - эта глупая вторая мысль оборвалась на полпути, и я решил больше не думать. Раз баба в койке, надо действовать, а не думать. И я приступил к действиям без всяких прелюдий.

       Тамара вела себя вяло, просто подчиняясь мне и никак не выражая своих чувств, своего отношения к происходящему, что ли. Мы попробовали и так, и этак, вроде бы всё ей знакомо, но эмоций я не заметил. Я тоже решил особенно не расслабляться, и сдержал судорожные звуки, которые обычно сопровождали у меня окончание тайма, гейма, или может, правильнее, раунда. Я откинулся, сдавленно дыша. Тамара лежала неподвижно, глядя на меня.

- Тебе понравилось? – вдруг неожиданно спросил она. У неё был такой виноватый и жалобный взгляд, что я придвинулся поближе и поцеловал её.

- Могу повторить, если хочешь, - предложил я.

Она тихо кивнула. Желание дамы – для меня закон! Мне показалось, что Тамара немного освоилась, и даже украдкой стала помогать мне. Полежав и отдохнув после второго раунда, я решил спросить её:

- Тамара, честно, к чему ты всё это придумала?

Ничего не ответив, Тамара повернулась к стене, и через некоторое время я понял, что она тихо плачет…

- Тома, Томуля, Томуленька, - неожиданно выпалил я целую вереницу нежных имён, - я не хотел тебя обидеть, но согласись, твоё поведение очень необычно. То ты ругаешь всех мужиков и обещаешь Лиле следить, чтобы я не изменял ей. А то сама ложишься со мной в койку, причём я чувствую, что тебе никакого удовольствия от этого нет. Я хочу понять, что тобой руководит в твоём поступке! Тамара снова повернулась ко мне, и вот что она поведала о своей жизни. 

- В Кемерово меня, 18 летнюю студентку грубо изнасиловал мамин сожитель, бывший зек, мерзкий мужичонка лет пятидесяти. Пригрозил, что убьёт, если проболтаюсь маме. Пришлось мне перейти жить в общежитие.

В институте на первом курсе стала встречаться с парнем, тоже студентом. Он требовал близости, а я не могла – эта близость была противна мне до тошноты. Наконец, уступила, еле сдерживаясь от позывов рвоты. Конечно же, такая девушка его не устроила, и он бросил меня сразу. Бросил, чтобы через несколько дней снова найти меня, и грубо, с матом, обозвав бл.дью, заявить, что подхватил от меня «дурную» болезнь. Он сказал, что в вендиспансере знают мои координаты, и если я сама не явлюсь, меня будут искать, чуть ли ни с собаками.   

- Больше месяца я ходила в вендиспансер, делала уколы. Ты не представляешь себе, какое это унижение! (- Уж конечно, не представляю! – подумал я). После курса лечения - так называемая провокация, тебя вроде снова заражают, я так это поняла. Начинает трясти всю, температура, тошнота… У меня совсем отбило охоту к близости с вашим полом. А на четвёртом курсе не удержалась, на производственной практике познакомилась с молодым инженером и около месяца встречалась с ним. Он мне понравился и внешне, и как человек. Но неизбежность полового акта с ним повергла меня в смятение. Наконец, на одной из встреч я сильно выпила, и он взял меня почти в отключке. Так повторилось несколько раз, после чего он меня тоже бросил, кому же нужна такая? Но бросил беременной, я тогда не умела предохраняться, да и как в пьяном виде это правильно сделать?

- Сделала аборт, ты - мужчина, не представляешь какая это травма – и физическая, и моральная! После этого я вашего брата на дух не подпускаю, и Лиля это знает, я ей всё рассказала…

- Послушай, а как же я? – последовал мой недоумённый вопрос.

- Я к тебе привыкла, ты для меня уже стал своим. Я не боялась, что ты изнасилуешь меня, и даже просто будешь приставать. Я поняла, что если не приучусь к половому акту с тобой, другого случая может и не встретиться. Какой мужик будет жить месяцами со мной в одной квартире, чтобы я успела привыкнуть к нему? И я заметила, что мне с тобой было нормально, а второй раз - даже хорошо. Конечно, я боялась, что такая холодная женщина может тебе не понравиться, и поэтому спросила, понравилось ли тебе. Я очень люблю Лилю, - поспешно добавила она, - и на тебя совершенно не претендую. Но ведь ей не повредит, если в её отсутствие я немного, - она замялась, - потренируюсь с тобой?  

- Ладно, - согласился я, - тренируйся на здоровье, но как будем поступать, чтобы не «залететь»?

И я тут вспомнил, что Лиля делала один или два аборта, пока мы не стали использовать разные контрацептивы – контрацептин, никосептин, а если уж «залетали» - микрофоллин форте, синестрол…С Таней была та же история. Как не забеременели остальные – ума не приложу! Тогда же ни спиралей, ни гормональных препаратов у нас и в помине не было.

- Сейчас период не опасный, у меня только кончились месячные, - скромно призналась Тамара. А там – почитаю чего надо, да и ты подскажешь… Ты простишь меня, что я тебя совратила?

- Я то прощу, а вот Лиле будем признаваться, или как? – вопросом на вопрос ответил я.

- Давай «или как», - подумав, решила Тамара, - если она поссорится со мной, да и с тобой я не смогу встречаться, то повешусь! Мне же от тебя ничего не нужно…

 - Кроме тренерской работы! – подначил я её.

Тамара засмеялась и стала в шутку «нападать» на меня, даже сумела «оседлать» меня, лежащего. «Это что-то новое, надо потренировать её и так», - решил я, и мы претворили это решение в жизнь.

Тамара всё больше раскрепощалась и каждый раз вела себя всё активнее. Воскресенье мы провели в непрерывных тренировках, и так притомились, что ночь проспали как брат с сестрой…Несколько дней командировки Лили были для нас «медовыми». Во вторник пришла телеграмма из Львова: «Процентовку подписала, буду среду вечером тчк целую Лиля».

- Ты посмотри, - заметил я Тамаре, - ведь не является внезапно, чтобы проверить, и даже предупреждает! Хотя о чём тут предупреждать, когда сама велела тебе оставаться со мной!

В среду мы встретили Лилю накрытым столом. Она прежде расцеловалась с Тамарой, а потом уже со мной. Тамара доложила, что эксцессов не было, только пил побольше. Я огрызнулся на неё и назвал Бенкендорфом, имея в виду, наверное, что я – Пушкин.

Так и жили мы полтора года с лишним до середины 1970. Это, пожалуй, было самое спокойный в личной жизни и продуктивный в науке период у меня. Я часто ездил в Москву, встречался с Таней и «делал науку» с Моней, мирно жил с женой в Тольятти и там делал «чудо техники» для автобуса, а также активно вёл студенческую научную работу, а в свободное от других занятий время, «тренировал» Тамару.

Тренировки происходили, в основном, дома в отсутствие Лили. Кроме занятий, она должна была работать в КБ, то есть уходила с утра, а приходила после занятий, которые часто бывали и вечерами. Мы с Тамарой обязаны были присутствовать только на занятиях, что было достаточно редко, а в КБ я только забегал, проверяя, работают ли Лиля с Ирой, и давал им полезные советы. Так что времени на «тренировки» хватало.

 Изголовье нашей огромной кровати было у окна, выходящего на прямую асфальтовую дорожку к крыльцу дома. Так что минуты три мы могли видеть любого, приближающегося к нашему крыльцу человека. Я вспомнил юношеские опыты по «мхитароскопу»,  в нужные моменты подвешивал соответствующее зеркало на окно, и мы оба, попеременно или вместе, заглядывали в него. Это, конечно, было не очень комфортно, но пикантности прибавляло. Правда, это зеркало нам по делу так и не понадобилось, Лиля ни разу не вовремя домой не пришла.

К весне 1970 года Тамара была уже нормальной женщиной. Конечно, страсти Тамар-«иностранок» или Тани, у неё так и не появилось, но реакция на близость с мужчиной была вполне адекватной. Как рассказывали злые языки про Екатерину Вторую, она в слове из трёх букв – «ещё» допускала четыре ошибки, выписывая его как «ишчо». Но Тамаре писать это слово не приходилось, а вот произносила она его достаточно часто, и именно «ишчо», подражая, видимо, императрице.

Нашу весёлую тольяттинскую квартиру я всегда вспоминаю с удовольствием – в ней всегда было много солнца, любви и согласия! Но обстоятельства сложились так, что я понял - мне надо навострять из Тольятти лыжи.

 

                                  Исповедь старого стукача   

 

В осеннем семестре вместе с Лилей в наш институт поступили люди, с которыми судьба очень сблизила меня, как минимум, лет на десять. Первый из них – это Роман Фёдорович Горин, 1935 года рождения, защитил кандидатскую в Московском Горном институте, работал в Норильске на знаменитом комбинате имени Завенягина, откуда и приехал в Тольятти. Он поступил на кафедру теоретической механики; член Партии, женат, жена Тоня – дама весьма крепкая и полная, убеждённый член Партии. Двое маленьких детей – девочек.

Роман Фёдорович любил рассказывать о своей норильской жизни. Здесь были истории о потопах в шахте, о страшных трагедиях, разыгрывавшихся в непростых условиях Заполярного Севера. Но мне почему-то запомнился рассказ об одном партийно-производственном совещании на комбинате, о котором Роман рассказывал часто, с удовольствием и с немалой долей артистизма.

- Идёт совещание, каждый начальник высказывается о своих наболевших проблемах. И вдруг, распалённый речами своих коллег, к микрофону выходит субтильный старичок – начальник газомерной службы комбината имени Завенягина. С козлиной бородкой, похожий на «дедушку Калинина», начальник газомерной службы сразу «взял быка за рога».

- У нас, товарищи, наших газомерщиц часто используют не по своему прямому назначению (часто этих девушек – газомерщиц заставляли прибирать помещения и выполнять другую несвойственную им работу). А надо, товарищи, чтобы наших газомерщиц мы использовали, товарищи, только по своему прямому назначению!

«Товарищи» гоготали в зале, свистели и аплодировали. А старичок-газомерщик никак не мог взять в толк, почему люди смеются на призыв использовать наших газомерщиц только по их прямому назначению!

         Тогда же на нашу кафедру поступила ассистент Кирпичникова Галя, 1940 года рождения, приехавшая из Новокузнецка. Не замужем, но ребёнка имела; девочка осталась с бабушкой в Новокузнецке.

На ту же кафедру приехала работать ассистентом по распределению из Курска, 23-х летняя выпускница Курского Политехнического института – Лида Войтенко, со своим мужем Сашей, который устроился работать на стройку ВАЗа. У них был маленький ребёнок – сын Дима.

Роман Горин был не дурак выпить, и мы с ним быстро сблизились. Квартиру Гориным дали моментально, они и приехали-то, собственно, прямо на новую квартиру. С Тоней у меня сразу установились напряжённые отношения – она считала, что я спаиваю Романа, хотя дело обстояло как раз наоборот. Да и сам Роман имел с женой достаточно неадекватные отношения – то был заботлив и предупредителен, а то надолго исчезал из дома. Галя опытным чутьём определила потенциального кандидата на развод с последующим новым браком, и «положила глаз» на Романа. Тому Галя тоже понравилась.

Таким образом, у нас с Лилей и Тамарой появились новые друзья – Роман с Галей, которые быстро стали любовниками, а также Лида с Сашей, очень уж молодые для нас. В нашей квартире поставили телефон, очень облегчивший жизнь, особенно мне с Тамарой. Теперь Лиля каждый раз, выходя из института, звонила домой, и мы с Тамарой делали та кже. Лиля посчитала, что Тамаре спать на раскладушке неудобно, и «перевела» её на нашу необъятную койку, выделив ей место с краю. Моё место было у стены. Лиля спала посередине. Так что, если мне надо было в туалет, или куда ещё, то мне приходилось перелезать через Лилю и Тамару. Но я терпел это.

Главной причиной перехода Тамары к нам явился телевизор. Мы его поставили в ногах кровати, и вначале Тамара приходила просто посмотреть его вечером и ложилась на своё последующее «законное» место. Так как мы часто выпивали в постели, то Тамара столь же часто засыпала на своём месте, а потом ночью или под утро, выключив мелькающий и свистящий телевизор, отправлялась к себе на раскладушку. Теперь же всё равно телевизор выключала она, на правах крайней, но уже шла не в холл, а в нашу общую койку.

Если нам с Лилей после телепередачи приходило что-нибудь путное в голову, то она запросто говорила Тамаре, чтобы та шла помыться в ванную. Потом она же вызывала её из ванной назад. А часто Тамара на её приглашение помыться отвечала, что она спит, ничего не видит, ничего не слышит, и для верности затыкала уши ватой. Что ж, так было даже пикантнее, и Лиля перестала отсылать Тамару мыться. Зато, когда Лиля утром уходила на работу, Тамаре уже не надо было перебираться из холла в спальню, а лишь передвинуться на середину постели. То же самое, правда, в другом направлении, предстояло проделать и мне.

Так вот, одним из первых к нам по телефону, часов в пять вечера, позвонил – не поверите – Михаил Ильич Стукачёв и попросил у меня аудиенции. Мы с ним последнее время почти не общались, так как заведующим кафедрой стал Поносян. И вдруг – просьба о встрече. При этом Михаил Ильич спросил, есть ли у нас магнитофон, потому, что у него, по его словам, имеются интересные записи. Магнитофон у нас был, и я даже иногда разыгрывал с его помощью шуточки, наподобие московских общежитейских. Но мы с Лилей решили, что Стукачёв пьян, иначе для чего он упомянул о каких-то записях. Плясать камаринского, что ли, под эти записи решил? Мы ответили, что магнитофон имеется, но у нас в гостях Горин, Кирпичникова и Войтенко с его же кафедры.

 – О, это очень хорошо! – каким-то странным задыхающимся голосом сказал Стукачёв и повесил трубку.

Мы посмеялись, но когда пришёл Стукачёв, нам стало не до смеха. Время было холодное, что-то двадцатые числа декабря, он зашёл в шубе, принеся с собой целое облако пара. И прямо у порога упал на колени – как был в шубе, так и упал. Правда, снял шапку.

– Простите старого подлеца, старого стукача! – причитал он и бил лбом в пол.

Мы все подняли Ильича (так я его буду называть – покороче и поконкретнее!) с колен, сняли с него шубу и усадили на кресло. Ильич отдышался, и, обещая быть правдивым как на духу, начал свою исповедь, обращаясь ко мне. Лиля, Горин, Галя и Лида сидели вокруг меня, Тамара вышла в спальню и включила телевизор.

Когда вы пришли к нам на кафедру, все уже знали, что ректор обещал через полгода сделать вас заведующим. Мы совершенно вас не знали, слышали, что у вас готовая докторская и вы шибко грамотный. Помните, вы часто встречались и разговаривали с Поносяном? Вот он и сказал мне, что попытается выведать у вас о ваших планах на будущее - своё и кафедры. А как-то утром он забегает ко мне в кабинет, глаза чёрные вытаращил, - дело, - говорит, - есть важное, выведал, - говорит,- я у него, этого негодяя все его планы! И посоветовал запереть дверь в кабинет, чтобы случайные посетители не помешали. Я чувствую, что сообщит он мне что-то важное, а потом, думаю, от своих слов откажется, и решил – дай, запишу его слова на плёнку, чтобы потом не отпирался. А у меня настольная лампа в кабинете заблокирована с магнитофоном, уж простите старого стукача, жизнь такая!

       - Надо же, как у меня в общежитии – догадливый, стукачок! – подумал я.

     - Вот включаю я эту лампу и слушаю его, переспрашивая, чтобы погромче говорил и повторял. Вы позволите поставить бобину с лентой?

Я подготовил магнитофон к работе на воспроизведение на низкой скорости, как и была записана бобина (тогда ещё кассетные магнитофоны у нас были в редкость, преобладали магнитофоны с лентой на катушке или бобине, как в фильмах про Штирлица). Поставил бобину и нажал на клавишу. Качество записи было, конечно, не студийное, но все слова были понятны. Несколько мешал сильный кавказский акцент Поносяна, усилившийся, видимо от волнения. Реплики Ильича вообще были слышны отлично. Загробный тембр голоса Поносяна усиливал мрачное впечатление от прослушивания.

Вот, коротко, содержание записи:

«Гулиа пришёл ко мне в гости с этой пьяницей Летуновой с химии, видимо она – его любовница. Он сильно выпил, язык его развязался; я же не пил совсем и всё запомнил. – Мне, - говорит Гулиа, - не нравится, что здесь в институте еврейский притон. Тебе, как кавказцу, открою мой план, думаю, ты поддержишь меня. Я становлюсь зав. кафедрой, срочно вступаю в партию, защищаю докторскую и получаю профессора. Кроме старого Абрама во всём институте ни одного доктора или профессора. У меня есть рука в министерстве, мы снимаем Абрама, и ректором становлюсь я. Горком партии будет только доволен, что ректором станет не еврей. Ну, а потом мы разгоним весь этот притон, и заменим евреев на кавказцев – грузин, армян, осетин, абхазов, азербайджанцев. Ведь квоты существуют отдельно для евреев, для грузин, армян и так далее! То есть мы можем весь институт сделать нашим! Ну, а прежде всего надо избавиться от неграмотных неотёсанных преподавателей. Когда я стану завом, я тут же заменю их на моих друзей из Грузии – кандидатов наук, не могущих найти достойную работу и квартиру. А первым надо ликвидировать этого Стукачёва – он слишком много знает обо всех. Думаю, что он ведёт досье на членов кафедры, этого нам не нужно!   И давай поливать матом и ректора, и его нацию, и вас, Михаил Ильич!»

 «Я считаю, - продолжал гундосить магнитофон - что я сделал вам устное сообщение и прошу довести содержание моего сообщения до ректора. А через день-два я и сам доложу ему об этом же. Но вы - заведующий, и вы должны первым оградить кафедру от такого проходимца! Когда буду докладывать ректору, я скажу, что сперва доложил вам по субординации и просил вас довести всё до руководства. И если вы не сделаете этого, то вы покроете проходимца, значмт - и вы с ним заодно! А если ректор не примет мер, то у меня есть хороший компромат и на него!» – пригрозил Поносян.

Что я пережил тогда, - продолжил Ильич, - но всё же решил пойти и доложить ректору. Я ведь только сказал, что был у меня Поносян и рассказал следующее, предложив донести это до руководства – ректора.

Ректор во время разговора не поднял глаз от стола. «Спасибо, идите!» – только и сказал он. А уже назавтра Поносян зашёл с докладом к ректору сам, и тот рассказал ему, что я был у него.

        – Иуда я, предатель, и поделом мне всё! – вдруг запричитал Ильич.

- А что это – всё? – переспросил я у Ильича.

 - А то, что он подал ректору докладную, что я не соответствую своей должности доцента, так как не имею учёной степени, научных трудов и веду занятия на недопустимо низком уровне. Он посещал мои занятия и как завкафедрой сделал такой вывод. Теперь меня не переизберут по конкурсу, а срок избрания – в феврале. А на моё место он уже подготовил кандидата наук из Еревана, по-русски почти не говорит, не преподавал ни дня! Так мне и надо, Иуде Искариоту, предал я вас – и поделом мне! – снова запричитал Ильич, и на глазах его показались слёзы раскаивающегося Иуды.

       – Спасите старика, слугой верным буду вам! – и Ильич снова решил упасть на колени, но мы коллективно удержали его.    

- Вот сволочь! – единодушно высказались все присутствующие в адрес Поносяна.

- Так, - решительно сказал я, - пишем письмо запорожцев султану, то есть присутствующих – Абраму. Снимем гада – Поносяна с должности и посадим туда вашего друга, то есть меня! Все проголосовали «за».

Я достал пишущую машинку «Москва», вставил туда пять закладок бумаги и посадил Лилю печатать.

                                                         «Ректору ТПИ тов. Рубинштейну А.С.

                                                                                  копия: в Партком ТПИ

                                                                                 копия: в Профком ТПИ

                                                Заявление

Мы, нижеподписавшиеся, …».

Не буду приводить бюрократических мелочей заявления, скажу только, в чём мы обвиняли Поносяна.

1. Принуждение к ложному доносительству М.И. Стукачёва на доц. Н.В.Гулиа с непредоставлением конкретных доказательств обвинения (свидетельские показания, магнитофонные записи и пр.).

2. Разжигание национальной розни и антисемитизма в ТПИ.

3. Сбор компромата на ректора в виде порочащих его фотографий на отдыхе в Кисловодске.

4. Попытка несправедливого увольнения опытного преподавателя М.И. Стукачёва, как невыгодного свидетеля.

Резюме: - требование разобраться в ситуации и наказать провокатора – доц. Поносяна Г.А.

Подписались все кроме Тамары, которая не присутствовала на собрании, и Лили - она хоть и присутствовала, но была с другой кафедры, и не её это дело.

Наутро Ильич подал в канцелярию заявление и получил расписку на своём экземпляре. Днём я зашёл к Жоресу Равве, «по секрету» рассказал об антисемитских выходках Поносяна, о его доносе ректору, о сборе им компромата, и о том, что я не хочу работать с таким гадом, а хочу - с таким справедливым и хорошим человеком, как Жорес.

 – Перейду на работу со своей темой и деньгами! – добавил я. – И ещё, - после докторской обещаю не подсиживать вас, а претендовать на то место, которое ректор мне и обещал, - на «Теоретической механике».

Жорес матюгнулся в адрес Поносяна, и сказал, чтобы я писал заявление «по системе бикицер», потому что лекции читать некому.

 

                             

 Испорченный Новый Год

 

Подошёл Новый 1969 год. Мы с Лилей и Тамарой решили справить его втроём. Но потом Роман и Галя тоже «напросились» к нам.

- Надо усыпить бдительность Тони, - предложил Роман, - давай возьмём побольше бутылок, зайдём ко мне, напоим Тоню, а сами по- быстрому улизнём.

Я сдуру согласился. Мы взяли водки, пива, портвейна и шампанского. Роман жил от меня километрах в двух. Кроме того, между нами был довольно большой парк, который мы переходили, если шли пешком. Мы сели на транспорт и часам к восьми вечера зашли в квартиру к Роману.

Тоне не понравилось, что пришёл я, но она была довольна, что Роман собирается, как он сказал, встречать Новый Год в семье. Детишки – одна школьница, другая – лет пяти, крутились вокруг папы. Роман открыл водку и предложил выпить за старый год. Запили пивом. Ещё раз – за старый год, и снова запивка пивом.

Глупая Тоня выпила всё, что наливал Роман, да и не более умный я, делал то же самое. Тогда я не знал, что начинать надо с самого слабого напитка и пить, только повышая его крепость. После водки – пиво или шампанское – это хана! Но он-то действовал по плану, а я сдуру пил всё, что наливали. Сам Роман недопивал водку, нажимая в основном, на пиво.

Водка выпита, мы перешли на портвейн и  шампанское. Роман предложил сделать купаж, смешав эти напитки. Получилось вкусно, и мы пили «от души». Я заметил, что Роман вместо купажа пьёт снова пиво. И вот первый результат - Тоня с грохотом свалилась. Мы радостно подхватили её за руки-ноги и уложили в постель, а сами стали пить дальше. Дети пищали, и Роман шуганул их в детскую. 

Только мы собрались идти, как Роман предложил выпить «на посошок», после чего я забылся.

Пробуждение моё было одним из самых кошмарных в моей жизни. Полутёмная и незнакомая комната, я лежу на спине одетый, в носках без ботинок. Слева – стена, справа какая-то дышащая гора, которая при ближайшем рассмотрении оказалась Тоней. Голова у меня и так шла кругом, а когда я понял, что зажат между стеной и Тоней, меня затошнило. Взглянув на часы, я понял, что встретил Новый Год в постели с Тоней. В ужасе я стал осторожно перелезать через огромную тушу Тони, и в это время она пришла в себя.

- Что ты на мне делаешь? – спросила она своим хриплым голосом, схватив меня за бока. Дети стояли рядом и молча смотрели на происходящее. – Где Роман? – прохрипела Тоня, но я с кислой улыбкой сообщил, что знаю это так же, как и она, так как проспал Новый Год вместе с ней в койке. Тоня встала, сняла с вешалки моё пальто, шапку, подхватила ботинки, и выбросила всё за дверь. Я вышел на площадку оделся, но проклятые ботинки так и не смог надеть без рожка. Я примял им задники и, как в шлёпанцах, вышел на улицу. 

Было около часу ночи и свыше тридцати мороза с ветром. Ни транспорта, ни живой души. Деваться было некуда и я, собрав волю в кулак, побрёл домой. До парка я дошёл ещё туда-сюда, а там передо мной стала дилемма – идти вокруг или «напрямки». И я пошёл напрямки.

Ноги вязли в глубоком снегу, ботинки-шлёпанцы то и дело соскакивали с ног. Дул ветерок, заметая следы. Я подумал, что если остановлюсь или упаду, то обнаружат меня только поздней весной, когда растает снег. Таких «подснежников» в Тольятти, особенно в парках и на пустырях, находили весной десятками.

Волю – в кулак, и – только вперёд! Как я сумел преодолеть эти сугробы в парке – сейчас для меня загадка. Показалась гостиница «Волга», а там и наши белые дома. Из последних сил я добрёл до своего подъезда, и вошёл внутрь, ещё не веря тому, что я остался жив. Ноги промёрзли до костей, пальцы на руках не сгибались. Я вызвал лифт и понял, что меня сейчас вырвет. Щёки у меня раздулись, но я уже звоню в дверь. Дверь открывает заплаканная Лиля, и меня тут же вырывает на порог двери.

Но я улыбаюсь – я дома, значит спасён! Снова я среди своих, ужасная Тоня позади, позади тяжёлый путь в шлёпанцах, смертельные сугробы в парке, и ветер, заметающий следы. Ко мне подошла Тамара, повела в ванную. Роман и Галя стыдливо сидели в углу комнаты.

-Ну и гад же ты, Роман! – только и сказал я ему, а Галя стала бить его кулаком по лысой голове. Но потом с моей подачи выпили за самый главный Новый Год – по Гринвичу, и все немного развеселились. Роман обещал мне «контрибуцию» - две бутылки шампанского.

День первого января мы высыпались у нас, кто-где. Но Роман вспомнил, что у Тони-то день рабочий, а значит младшая дочка – в детском саду. И чтобы показаться приличным человеком, он решил забрать её из сада сам. Мы выпили на дорогу и пошли в детский сад вместе, благо он был совсем рядом.

Зашли внутрь, Роману вывели его дочь. Но девочка увидев меня, в бешенстве набросилась и стала колотить кулаками по моим рёбрам и животу.

- Ты зачем вчера с моей мамой спал? – визгливо кричал ребёнок, - она после этого заболела! Воспитательница и пришедшие за детьми родители неприязненно косились на нас.

- Вы зачем с их мамой спали? – делая дьявольские ужимки, спрашивал меня Роман, еле удерживаясь от смеха, - она же после этого заболела! Он подхватил кричащую девочку на руки, и мы вышли из детского сада.

Назавтра я, зайдя на кафедру, увидел там Поносяна с перекошенным от злости лицом.

- Ты зачем на меня жаловался? С ума сошёл, что ли? – с сильным армянским акцентом спрашивал он меня.

Хотел, было, я его послать к соответствующей матери, но только угрожающе сказал:

- Поговорим в другом месте!

Я собрал вещи из моего стола и перенёс их в КБ, на двери которого повесил надпись: «Лаборатория аккумулирования механической энергии (ЛАМЭ)» при кафедре «Теория машин и механизмов». Со 2-го января я уже приказом был переведён на кафедру Раввы. По его совету взял себе вечерние группы. Во-первых, занятия в них преподаватели брали неохотно, а во-вторых, и это было главным, на вечернем отделении училось всё начальство среднего и высшего звена Тольяттинских предприятий. А мне надо было выполнять изделия в металле!

Жизнь пошла своим чередом. Утром – Тамара, днём – ЛАМЭ и чертежи, вечером – занятия, к ночи – ужин втроём, а потом – жена и сон в приятном коллективе. В месяц раз – моя поездка в Москву, в квартал раз – поездка Лили во Львов за деньгами; в год – публикация около десяти-пятнадцати статей и изобретений.

А примерно в мае рабочая документация на «гибрид» была готова. Я стал подыскивать среди студентов-вечерников достойного изготовителя и нашёл такого. Это был главный механик огромного завода «Волгоцеммаш». И этого человека, почти вдвое старше меня, с огромными знаниями и опытом, я должен был учить дифференциальным уравнениям движения звеньев механизма, планам скоростей и ускорений! Да, на фига ему эти планы скоростей, когда он должен был выполнять гораздо более важные планы, и в эти планы вошло и изготовление «гибрида».

Взглянув на чертежи, он тут же смекнул, как будет работать «гибрид», но также как и Атоян, сказал:

- Лет бы через пятьдесят такой, а сейчас не до этого!

Но чертежи принял, и тут же отправил их в своё КБ на «доработку».

- Нельзя в цех такие чертежи, Нурбей Владимирович, люди животы надорвут! – тихо сказал он мне, - а потом лечи их!

Я и сам знал, что надорвут, но где мне было взять опытных конструкторов, знающих производство, да и технологов, чтобы с ними постоянно советоваться! Раз десять мне пришлось посетить завод для консультаций, и к сентябрю мне привезли два экземпляра готовых изделий – «гибридов» для автобуса. И даже денег не взяли – к чему нам, - говорят, - ваши копейки!

А нам денежки пригодились, они лишними не бывают!

Летом я вынужден был находиться в Тольятти для посещений завода. Лиля уехала на весь двухмесячный отпуск в Тбилиси к детям. А мы с Тамарой ходили на пляж через сосновый бор. Прямо в купальных костюмах с полотенцами через плечо и сумочкой с приятным содержимым. А дома нам вполне хватало ужина с вином и телевизора. Ну и «тренировок», разумеется.

К концу августа мы оба порядком соскучились по Лиле, которая и приехала к началу занятий. Она тоже по нам соскучилась, и мы были искренне счастливы встрече. А впереди меня ожидал трудный и последний учебный год в Тольяттинском политехническом институте.

  

Наступил самый тяжёлый период научной работы – испытания «гибрида». Для этого нам выдали небольшое подвальное помещение с земляным полом, типа погреба, в строящемся здании механического цеха. Изделия, весом килограммов по 200 каждое, мы с помощью студентов перетащили в этот подвал.

Наши женщины – Лиля и Ира уже ничем не могли помочь работе, нужна была мужская сила и сноровка, и я взял на работу штатного лаборанта Славу. Он был очень спокойным и индифферентным человеком, но честно и усердно работал.

Естественно, никакого испытательного стенда у нас не было, приобретать его надо было годами по планам и разнарядкам, да и стоил он миллионы. Так что надо было, как северокорейские «чучхэ», выходить из положения «с опорой на собственные силы» и нашу природную русскую смекалку. Мы объединили два «гибрида» в одну установку, соединив их карданным валом. Маховик одного из «гибридов» соединили с мощным электромотором. Все эти агрегаты стояли прямо на земле без какой-либо рамы или фундамента, и закреплены на месте были вбитыми в землю колышками. Суть дела заключалась в том, что роль автобуса брал на себя один из «гибридов», а второй выполнял свою прямую задачу. Потом «гибриды» менялись своими функциями.

Например, разгоняли мы электромотором маховик одного из «гибридов» - это уже был аналог автобуса. Так же запас кинетической энергии, те же обороты на выходе. Соединяли этот маховик со вторым «гибридом» и энергия через вариатор «перекачивалась» в маховик этого «гибрида», а первый маховик останавливался. Вот вам и торможение автобуса с «перекачкой» его кинетической энергии в маховик второго «гибрида».

Затем энергия «перекачивалась» в обратном направлении – и этот процесс был имитацией разгона автобуса. Но легко на словах, а трудно на деле. Я скажу пару слов об испытаниях «гибридов», и тех испытаниях, которые выпали на долю самих испытателей. Только прошу всех, имеющих отношение к технике безопасности, охране труда, и вообще инженеров-практиков, пропустить этот раздел во избежание нервного срыва. Не верите, тогда читайте на здоровье! 

Постоянно рвалась стальная лента с «метанием» стальных кинжалов в стены – это не срабатывала автоматика. Мы со Славой увёртывались, как могли, и не получили даже лёгких ранений. Кроме «кинжалов» от нашего стенда постоянно отлетали развинчивающиеся гайки, крепления и даже части карданов. Обороты были приличные – 6 и выше тысяч оборотов в минуту, и тяжёлые летящие «метеориты» выбивали из бетонных стен приличные куски. Но нам со Славой удалось увернуться и на этот раз.

Весной в подвал стали прорываться грунтовые воды. Подвал, конечно же, не гидроизолировали, и вода текла ручьями, прорывая бетонные стены. Когда резиновых сапог стало уже не хватать по уровню воды, и она стала подбираться к электрооборудованию (а вольт-то было 380!), мы нашли погружной насос и стали постоянно откачивать воду наверх, на стройку цеха. Но насос сам питался от 380-ти вольт и мы, стоя в воде, были уже заложниками не только «метеоритов», но и электротока. Кстати, уворачиваться от «кинжалов» и «метеоритов» по колено в воде стало гораздо труднее, но мы справились. Помог насос, уменьшивший этот уровень до щиколотки и даже меньше.   

Но подлинным «ударом под дых» для нас оказалась… ртуть. Токосъёмники для измерений у нас были ртутными, и Слава достал где-то стеклянную бутыль с десятью килограммами ртути. Очередным «метеоритом» бутыль была разбита, и блестящие шарики, где-то объединившиеся в лужицы, распределились по всему подвалу. Слой воды и грязи не позволял собрать эти лужицы и шарики, засевшие глубоко в щелях земляного пола. Что ж, пришлось применять смекалку - алмазным буром мы просверлили бетонный потолок подвала и вставили туда резиновый шланг воздушного нагнетателя. Чистый воздух под давлением поступал к нам в подвал, а пары ртути выходили через дверь наружу, на стройку цеха. Естественно, ни про «кинжалы» и «метеориты», ни про воду и ртуть, ни про силовые электропровода и моторы в мокром подвале, никто не знал. Подвал был удалён от института метров на сто, и сюда никто из руководства или представителей техники безопасности не заглядывал.

Наконец, весной 1970 года стендовые испытания закончились и мы, погрузив изделие, и все необходимые детали в огромный ящик, отправили его багажом во Львов заказчику работ – ГСКБ. А пол в подвале залили толстым слоем бетона, чтобы не дать ртути испаряться.

Я к этому времени уже принял решение «рвать когти» из Тольятти, и посчитал, что лучше пусть эти ценнейшие для меня изделия будут во Львове, чем их уничтожат без меня в Тольятти. А такое решение пришло ко мне в результате событий, имевших место после подачи нашего коллективного заявления руководству института. 

Месяца через два была создана комиссия по рассмотрению заявления. Председатель комиссии – Лев Овсеевич Абрамов, член Профкома, периодически беседовал с «подписантами», что-то записывал в свой блокнот и снова пропадал. Стукачёва не переизбрали по конкурсу доцентом, и он работал на птичьих правах простым преподавателем. А Поносян ходил по кафедрам со студенческими зачётками и направлениями, уговаривая заведующих поставить оценки двоечникам за преподавателей. И те, как ни странно, давали себя уговорить. Ведь Поносян тоже был заведующим, да ещё такой «трудной» кафедры – «Теоретической механики», где без взятки оценку хрена с два получишь!

Прошлой весной Поносяна назначили ответственным секретарем приёмной комиссии института, а осенью в институте появились кучки смуглых, одинаковых по внешности, как бы клонированных, студентов, которых объединяло одно – ни один из них толком по-русски не понимал. Чаще всего эти кучки толпились у кабинета зав. кафедрой «Теоретической механики», и уходили оттуда, радостно скаля зубы. Видимо, компромат, собранный Поносяном, был очень действенен. Или что-то ещё, что позволяло ему «процветать» в институте. Удивительно, что хоть и называли его все мошенником, жуликом, проходимцем, но помогали ему оставаться таковым, и даже продвигаться на этом поприще. 

В Тольятти я понял настоящее значение иностранного слова «коррупция» в его российском смысле. Если в Тбилиси все «шахер-махеры» делались по знакомству, в порядке родственного обмена, со скрытой формой коррупции, то в Тольятти работал один чистоган.

Это вызывало во мне бурю протеста, но я вспомнил, что за изготовление моих научных «изделий» я сам, честный и неподкупный, ставил оценки моим вечерникам. А в чём разница? Ну, брали они взятки ассигнациями, квартирами, путёвками, а я – помощью в науке? Разница как между проституткой в борделе и проституткой «по вызову»! Нет, «рвать когти» из этого погрязшего в коррупции института, пока сам насквозь не стал продажным! 

Через моего друга – коммуниста Романа Горина я познакомился и близко сошёлся с секретарём парткома института, достаточно молодым человеком по имени Володя, тоже не дураком выпить. И я и Роман постоянно рассказывали ему о безобразиях Поносяна, о нашем заявлении, но он только руками отмахивался:

Ребята, бросьте вы эту бадягу, ничего у вас не выйдет! Для этого надо весь институт разогнать, а может и весь наш город! Тронешь этого «Поноса», так такой понос прохватит весь институт, что всё среднее звено и кое-кого из высшего затронет! А заявление ваше спустим на тормозах, как пить дать, спустим!

«Пить дать» мы умели, и хоть не соглашались с Володей, но подумав, признали, что дело мы затронули неподъёмное.

Тебе же я советую как друг - вступи в партию, пока я на этом месте сижу, - на очередном «выпивоне» разоткровенничался со мной Володя, - ты что, не знаешь – не бывает заведующих кафедрами беспартийных! Ты что хочешь, чтобы мы всякой беспартийной сволочи кафедры доверяли? А потом как воздействовать на них в правильном направлении? Прочти программу и устав Партии, приходи ко мне с заявлением, проведём как нашего человека! Тем более к столетию Ленина, в Юбилейный год, приём будет расширенным!

Этим «юбилейным годом» и 100-летием Ленина всем нам «прокомпостировали» мозги. Целый день по радио, телевидению и в газетах – одно и тоже: столетие, юбилей, «живее всех живых», даже анекдот ходил по кухням:  

«Ребёнка из школы для умственно отсталых пытаются научить говорить. – Детка, как тебя зовут? – в ответ только мычание. - Детка, кто твоя мама? В ответ – то же самое. И, наконец, спрашивают: - Детка, а какой сейчас год? На лице ребёнка отражается невероятная работа мысли, и он с трудом, но отвечает по складам: «Ю-би-лей-ный!».

С этими ленинскими днями у меня было связано интересное приключение в Москве. Как раз в самые торжества – а это конец апреля – я гостил у Мони дома. А спиртное тогда продавали только с 11 до 19 часов. Издевались над народом, как хотели! В воскресенье водку вообще не продавали, только вино. Как будто портвейном нельзя нажраться до чёртиков! Даже стихотворение народ сочинил:

«К коммунизму мы идём, жизнь стала прекрасная -

Всю неделю водку пьём, в воскресенье – красное!»

Для тех, кто забыл язык своего народа, хочу напомнить, что «красное вино» или просто «красное» - это любое вино, даже белое. А «белое вино» или «белое» - это тоже любой крепкий напиток, та же охотничья водка, перцовка или старка, хотя они отнюдь не белого цвета. 

И как раз в начале седьмого вечера обнаруживается дефицит выпивки. Мобилизуют в магазин меня, как человека бывалого. Я надеваю своё «комиссарское» длинное кожаное пальто, кожаный треух, и с лицом, заросшим бородой, становлюсь в очередь.

У прилавка – огромная гудящая очередь, мелочь, падающая в грязь на кафельном полу, пересчитывание мятых рублей и сумки, полные стеклянной тары. Блажен, кто мир сей посетил… Меня одолевает сомнение в том, что я успею отстоять очередь до семи. А ведь меня ждут с водкой, верят в меня! И даже в очереди – Ленин, Ленин, Ленин… Я решился – будь, что будет!

- Что Ленин, что Ленин! – по-стариковски зашамкал я, - вам это только «юбилей», а я самого Ленина видел, живого! 

Очередь замерла. Даже, нагнувшиеся за упавшей монетой, так и остались в полусогнутом состоянии…Немая сцена из спектакля «Ревизор», одним словом. 

- Отец, проходи, тебе вне очереди, раз ты Ленина видел! – загудели полупьяные патриоты. А тут выискался принципиальный старикан: - Нет, - говорит, - пусть расскажет, где и как он Ленина видел!

Ну, я и рассказываю, что был, дескать, я латышским стрелком и состоял в охране Ленина в Кремле. Всех видел, не только Ленина.   Сталина видел, Троцкого, который Бронштейн, Каменева, который Розенфельд, Зиновьева, который Апфельбаум. А до этого – Радомысльский, это чтобы не сразу, скачком - с Апфельбаума да на Зиновьева, а через Радомысльского, - имитирую я старческую болтливость.  

- А как выглядел Троцкий? – экзаменует меня настырный старикашка. Надо сказать, что в то время мало кто видел портрет Троцкого, я же в детстве, когда гнал самогон,   растапливая печь старыми газетами, видел фотографии этого «врага народа».

- А вот так, - отвечаю я, - бородка тощая и усы тараканьи, - ну, прямо как у тебя! Погоди, да не ты ли сам – проникший в наши ряды Троцкий-Бронштейн, а ну паспорт покажи!

Старикан стушевался, а меня на руках понесли к началу очереди. Получив своё, я уже заспешил туда, откуда меня мобилизовали, как вдруг чья-то тяжелая рука легла мне на плечо. Я съёжился, решив, что в лучшем случае, сейчас начнут бить, а в худшем…Обернувшись, я увидел здорового, с ясными голубыми глазами, похожего на бравого солдата Швейка, мужика, держащего в руках авоську, наполненную бутылками с водкой. Горлышки бутылок торчали из ячеек авоськи во все стороны, и она напоминала морскую мину времён первой мировой войны.  

- Отец, идём к нам, - радушно пригласил меня Швейк, - расскажешь, как Ленина видел!

- Спасибочки, покорнейше благодарю, - зашамкал я старобольшевистским голосом, - но я спешу к моим латышским стрелкам! И я зашаркал ботинками по грязному апрельскому асфальту, подальше от места массового скопления трудящихся…

Я счёл доводы парторга Володи убедительными и взял в библиотеке программу и устав КПСС. Но, удивительное дело, я не мог «освоить» и нескольких страниц этих брошюрок. При чтении этого, лишённого всякого смысла текста, меня охватывал летаргический сон, да ещё, чего раньше никогда не бывало, с храпом! Как я ни старался, ничего не получалось.

Заявление я всё-таки написал и со страхом зашёл в кабинет с надписью «Секретарь парткома». Кабинет был побольше ректорского, ковровая дорожка вела, как на эшафот, к фигурному дубовому столу Володи. Я, было, обратился к нему на «ты» как обычно, но он быстро перебил меня: «Вы, по какому вопросу?»

- Вот заявление написал, - глупо улыбаясь, ответил я, подавая ему заявление: «Прошу принять меня в КПСС, потому что хочу состоять в передовых рядах строителей коммунизма…».

Володя брезгливо взял у меня заявление двумя пальцами и, взглянув на него, тут же вернул обратно.

- Перепишите, как следует, и тогда уж принесёте!

- Не понимаю, ошибок вроде нет… - удивился я.

- Перепишите перьевой ручкой и фиолетовыми чернилами! – строго, как двоечнику, пояснил Володя.

 - Почему??? – чуть не завопил я, полагаю, что Володя меня разыгрывает.

- Потому, что Владимир Ильич Ленин писал своё заявление именно перьевой ручкой и фиолетовыми чернилами, пора бы знать! - назидательно пояснил Володя.

Меня прорвало:

- А если бы Владимир Ильич жил ещё раньше и писал бы гусиным пером по свинячьему пергаменту? Или клинописью по каменной плите? Вы что, шутите со мной?

- Всё понятно, - констатировал ледяным голосом Володя, - вы не созрели ещё до членства в нашей партии! Можете быть свободны!

Я хлопнул партийной дверью и оказался действительно свободным. Какое счастье, что Володя хотел заставить меня переписать заявление, а я заартачился! Какая удача, что я не «вступил» в то, во что вступать не следовало! Чем бы я оправдался потом перед самим собой, перед младшим поколением? Карьерного роста захотел? А ты сам добейся его своими силами и умом, а не «членством» -  слово-то позорное какое!

Больше я на пьянки с участием Володи не ходил. И стал искать позиции для отступления. Были советы поехать в Братск, где была свободной одна из кафедр местного политехнического института; предлагали в Брянский институт транспортного машиностроения. Открылся я в своих намерениях и Лиде Войтенко. И она без всяких раздумий предложила мне подавать в Курский политехнический институт, который она недавно закончила. Там, вроде бы, до сих пор свободно место заведующего кафедрой теоретической механики. Лида часто ездила к себе домой в Курск и навещала своих приятелей - преподавателей КПИ.  

- Пиши письмо ректору КПИ немедленно! – посоветовала Лида, - а скоро я с Сашей должна туда поехать проведать родителей, вот мы и зайдём поговорить к ректору. А поступишь туда – и нас с собой возьмёшь, а то надоело мне уже в этом «зековском» Тольятти!

Я так и сделал, описав в письме всё, кроме моего конфликта в ТПИ. Недели через две Лида и Саша поехали в Курск и, вернувшись, сообщили мне, что в КПИ новый ректор набирает новую команду, а место зав. кафедрой теоретической механики свободно, его временно исполняет преподаватель без степени, почти как было в ТПИ. Ректор, дескать, просит тебя срочно приехать к нему на собеседование, предварительно позвонив.

Чтож, в очередную поездку в Москву, я вечером сел на курский фирменный поезд «Соловей» и утречком прибыл в Курск. Был май, в Курске уже во всю распустились деревья и кусты – весна там наступает на неделю раньше, чем в Москве. Не торопясь, пешком дошёл до центра – а именно там располагался тогда КПИ, на коротенькой улице Челюскинцев. С собой я захватил всё, что нужно для подачи документов на конкурс, кроме, разумеется, характеристики. Зайдя в приёмную ректора, я представился секретарю. Она сообщила мне, что ректор ожидает меня, но просит зайти сперва в отдел кадров для решения формальных вопросов.   

В отделе кадров меня встретил его начальник, приятный обходительный человек – Антон Антонович Томкович, конечно же, бывший сотрудник КГБ, чего он и не скрывал. Он подробно переговорил со мной, посмотрел документы, спросил о причине моего желания работать в КПИ. Я прямо и честно рассказал ему о причинах, побудивших меня к этому шагу, зная, что лукавить перед опытным кадровиком и кагебешником только вредно. Так и так, мол, хочу карьерного роста, так как намерен скоро защищать докторскую диссертацию, а этого роста в ТПИ мне не предоставляют. Хочу организовать научный коллектив, а это трудно сделать, не будучи заведующим кафедрой. Мне претит коррупция, процветающая в ТПИ, и я не хочу участвовать в ней.

- Достаточно? – спросил я, и Томкович, кивнув головой, вышел. Через несколько минут он снова вошёл и сообщил, что меня ждёт ректор. Намного позже, на одном из банкетов, где я случайно сел рядом с Томковичем, он рассказал мне, что ректор намеренно послал меня сперва к нему, чтобы узнать мнение опытного кадровика и разведчика. Томкович и сообщил ему, что, по его мнению, Гулиа – человек прямой, честный и умный.

- Хорошо, - переспросил ректор, - понять, что он человек прямой и честный вы могли, благодаря своим профессиональным навыкам. А откуда вы заключили, что он умный?

- При хорошем костюме у него была нечищеная обувь, - ответил Томкович, - поверьте, не будет умный человек затруднять себя такими мелочами, как чистка обуви!

Ректор, высокий, худощавый, славянской внешности человек, лет сорока пяти – Евгений Викентьевич Ковалёнок, принял меня очень приветливо, рассказал об институте, о том, что почти готов огромный новый корпус, куда и переведут кафедру теоретической механики; квартиру институт предоставит не раньше, чем через год. А пока – новое благоустроенное общежитие гостиничного типа со своим туалетом и душевой. Во взгляде и словах ректора чувствовалась большая доброжелательность, я понял, что понравился ему. Забегая вперёд, скажу, что я не ошибся в этом – он всегда поддерживал и выручал меня, хотя я своими «выходками» принёс ему много хлопот.

Я написал заявление с просьбой допустить меня к конкурсу на замещение вакантной должности заведующего кафедрой теоретической механики, и ректор завизировал его.

- Знаете, - подконец признался он мне, - когда вы письмом прислали список своих научных трудов и изобретений, я не поверил, что столь молодой человек может иметь их свыше сотни. И я поручил одному нашему завкафедрой проверить, существуют ли они вообще в природе, не выдуманы ли. Но всё оказалось точно!

Я что-то пролепетал про характеристику, но ректор – человек понятливый – быстро произнёс: «Дошлёте потом, подождёт!».

- Только не подведите, - глядя прямо в глаза, сказал он, пожимая мне руку на прощание, - если изберём – приезжайте обязательно!

- Железно! – твёрдо ответил я ему, и он долго смеялся мне вслед, всё повторяя: - Надо же, слово-то какое - «железно»!

Заседание Учёного совета, на котором должны были рассматривать мою кандидатуру, должно было состояться в двадцатых числах июня – перед отпусками преподавателей. Я затаился и стал ждать известий из Курска.

 

                                    Последнее партсобрание

Тем не менее, жизнь у нас в Тольятти шла своим чередом. Прибавилось лишь то, что Роман и Галя периодически ночевали у нас, и им стелили постель у меня в кабинете на полу. Галя жила в комнате женского общежития и часто появляться там на ночь Роману было нельзя. Это было не очень удобно для нас с Тамарой, так как ей приходилось снова переходить в холл на свою раскладушку. И утром в эти дни она старалась уйти из дома пораньше. О нашей с ней связи никто не знал, ну а подозревать каждый мог что угодно, «в силу своей испорченности».

И вот в одно такое утро, когда я ещё лежал в постели, а Роман с Галей – на полу у меня в кабинете, я по старой привычке, взглянул в окно и увидел медленно идущую к нашему крыльцу… Тоню. Страх мой перед этой грузной коммунисткой с хриплым голосом, выгнавшей меня на мороз в Новый Год, был неописуемым. Я с истерическим криком вскочил с постели и, прикрывая подушкой низ живота, вбежал в кабинет. Мне почудилось, что Тоня может беспрепятственно войти в квартиру и лечь в мою постель, оттеснив меня к стене непреодолимой горой своего тела.

Трусливый Роман заметался, Галя тоже вскочила с постели, прикрываясь, как и я, но уже в двух местах. Роман был не только труслив, но и хитёр – жизнь научила!

- Галя, срочно к Нурбею в постель! Легенда: ты любовница Нурбея, а я стерегу вас от Лили! – скомандовал он, и мы в панике подчинились. Я быстро лёг на своё место у стенки, Галя – с краю. Бельё и одежду Гали, Роман забросил в спальню и приоделся кое-как.

В ожидании звонка в дверь, Роман стоял возле спальни и внимательно смотрел на нас.

- Чего зенки-то таращишь? – по-дружески спросил я Романа, - а то встану сейчас! Я - женатый человек, ты на свою мерку всех не меряй! – выговорил я своего друга.

И тут раздались звонки в дверь – частые, продолжительные. Я заметался в койке, Галю затрясло, как в лихорадке. Каждый из нас вспомнил, видимо, аналогичные случаи из своей молодости и мы адекватно отреагировали. Роман грозно спросил: «Кто там?» и открыл дверь.

В дверь вошли грузной поступью гоголевского Вия. Послышались россомашье ворчание Тони и укоризненный мат Романа.

- Она здесь, она здесь! – раздавался голос Тони, - я хочу на неё взглянуть!

Тут наша дверь распахнулась, и в спальню решительно ввалилась Тоня. За ней трусливо семенил Роман, и я заметил на его глазах слёзы, которые он размазывал кулаком по лицу. «Это что-то новое!» - успел подумать я, и привстал с постели, обнажив волосатую грудь.

- Ё-моё, так же и склещиться недолго! Это что, комиссия из парткома? – возмутился я.

- Как вам не стыдно! – истерически завизжала в свою очередь Галя, - какое вы имеете право врываться в нашу личную жизнь! – вопила она, делая это очень естественно.

«Вот сучки эти бабы, - подумал я, - все до одной артистки погорелого театра!». И грозно прорычал: - Роман, убери свою партийную тётку и уберись сам, иначе мы продолжим при вас, -   а это уже будет разврат, о чём я и доложу нашему другу Володе. Подглядывать, - а это называется «вуайеризм», - у нас в стране считается страшным развратом и карается по статье! – нагло соврал я, и толстую Тоню как ветром сдуло. За ней засеменил «плачущий большевик» - Роман, плотно закрыв за собой дверь.

- Что, может воспользоваться своим правом? – в шутку спросил я вздрюченную Галю, но она только выпростала из-под одеяла руку с когтистыми пальцами, уже согнутыми в боевое положение.

- Шучу, шучу, - успокоил я её, - на хрена ты мне нужна, особенно сейчас, когда меня и Брижжит Бардо не сможет совратить!

Мы, деланно отворачиваясь друг от друга, оделись и вышли в холл. Роман и Тоня сидели за столом приобнявшись, и Тоня вытирала платком своему беспутному мужу слёзы. Галю забила истерика, и она шмыгнула в кабинет. Тоня извинилась передо мной за новогодний поступок, да и за сегодняшний визит.

- Я-то, дура, решила, что Роман с Галей спит, а он, оказывается, ваш покой охранял! – и заплакала, совсем как Роман.

Я оценивающе взглянул на неё и подумал, что по соотношению ума к собственному весу, она выше динозавров не поднялась.

- И кого только в партию принимают! – вздохнул я.

Я выпроводил парочку плачущих «партейцев», запер дверь, а Галя стала готовить завтрак. За чаем, она не удержалась и всё-таки спросила:

- И как вы это с Тамарой втроём живёте, Лиля-то не ревнует?

- Дура ты Галя, хотя и сопромат преподаёшь! – укоризненно устыдил я мою фиктивную любовницу, - ты же с Тамарой уже год на одной кафедре работаешь и не можешь понять, что для неё мужиков не существует! И ещё что-то добавил в этом же роде, проникновенное.

А пока Галя, опустив взор в чашку чая, тихо извинялась, я с досадой сожалел о потерянном для нас с Тамарой утре…

Как я уже говорил,  заявление наше «спустили на тормозах». Но мне не давало покоя то, что вся мерзость поступков Поносяна известна в институте только по слухам. Я не мог так покинуть институт, чтобы не заявить об этом громко, причём на каком-нибудь представительном собрании. Да и не только о Поносяне, но и о покрытии его руководством института, о коррупции в приёмной комиссии. А председателем её, кстати, почти всегда является ректор. Иначе как могли появиться у нас в студентах десятки смуглых «баранчиков», почти не говорящих по-русски, при таком высоком конкурсе, когда «отсеивались» местные тольяттинские ребята.

Но у меня не было на руках характеристики, необходимой для участия в конкурсе, и я решил эту характеристику получить. Написал прототип, так называемую «рыбу», и, зайдя на приём к ректору, оставил её, сказав, что хочу попытать счастья в другом ВУЗе. Ректор, не глядя мне в глаза, обещал выдать мне объективную характеристику. И через несколько дней, секретарь   ректора, пряча глаза, выдаёт мне уже полностью подписанную характеристику, конечно же, отрицательную.

Сначала, правда, шёл текст из моей «рыбы», о том, какие курсы я читаю, сколько у меня трудов, что я веду договорную научную работу, и так далее. А в конце двумя строками добавлено, что я неуживчив в коллективе, склонен к кляузничеству, ложным обвинениям в адрес коллег, и тому подобное. И опять возник передо мной «русский вопрос» - что делать?

Я внимательно изучил характеристику – она напечатана с несколькими орфографическими ошибками, не говоря уж о пунктуации, на рыхлой некачественной бумаге. Я поправил эти ошибки на первом экземпляре, «по-ленински» - фиолетовыми чернилами и перьевой ручкой. Чернила расплылись и листок выглядел очень непрезентабельно. И тогда я на своей пишущей машинке, на специальной финской бумаге, которая могла выдержать даже стирку в стиральной машине, перепечатал слово в слово всю характеристику, но уже без ошибок.

Опять же, зайдя к ректору, я предъявил ему его экземпляр с ошибками и пятнами правок, и новый, перепечатанный слово в слово на белой качественной бумаге. Абрам Семёнович тщательно сверил мой текст с предыдущим, и, убедившись в его полной идентичности, подписал его. Дальнейшие подписи – парторга и профорга ставились под подписью ректора почти автоматически.

И вот у меня на руках текст, отпечатанный на моей машинке на финской бумаге, которую можно и водой стирать, не то что ластиком. Я аккуратно подтёр две «лишние» строки и на их место сочинил хвалебные, совпадавшие даже по числу букв – инициативен, принципиален, склонен к творчеству и организаторской деятельности, и тому подобное. Вставил бумагу поточнее в машинку и своим «родным» шрифтом допечатал две сакраментальные строки.

И вот я узнаю, что на определённый день в конце июня назначено итоговое открытое партсобрание в актовом зале института, где, между прочим, должны были принимать в партию Поносяна.

- Вот сволочь! – подумал я, - а меня-то как отговаривал от вступления туда!    

- Спасибо тебе, Поносян, спасибо! – повторяю я про себя сейчас, но тогда я здорово окрысился на него за такое лицемерие.

Такого случая я не мог пропустить, и утром перед партсобранием, я как обычно последнее время, решил забежать на Главпочтамт - посмотреть, не прибыло ли мне чего-нибудь до востребования из Курска. Ожидаю автобус на остановке, сидя на деревянной скамейке, а когда он подошёл, встаю и почему-то оборачиваюсь на место, где сидел. И на скамейке ножом крупно вырезано слово «Курск». «Вот мистика!» - подумал я и решил, что сегодня уж точно будет известие из Курска. И действительно, из  окошка «до востребования» мне подают телеграмму:

 «Поздравляем избранием обнимаем=Войтенко»

- Вот, что такое: «Радости скупые телеграммы» - теперь я знаю это! – вспомнил я слова Добронравова из его известной песни.

Всё, для избрания даже характеристики не понадобилось, теперь я независим от ТПИ. Груз с «гибридами» уже на пути к Львову, я принят по конкурсу в КПИ. Теперь на открытом партсобрании они услышат от меня всё, что я о них думаю!

Я, загадочно улыбаясь, зашёл в актовый зал, и сидящий в президиуме «дядя Абраша», увидев меня, сразу помрачнел. Галантно раскланиваясь с ним и Володей, я уселся в первый ряд кресел, обычно никем не занимаемый.

Терпеливо выслушав скучный доклад Володи от итогах учебного года и роли партийной организации в наших успехах, я сосредоточился, когда речь зашла о приёме в партию Поносяна. Кратко выступил ректор, положительно охарактеризовав главного шаромыжника ТПИ, а затем спросил зал:

- Кто-нибудь хочет высказаться? Думаю, что всё ясно и так!

- Нет, не ясно! – громко сказал я, и, подойдя к президиуму, спросил в микрофон: - А беспартийному высказаться можно?

«Дядя Абраша» что-то заворчал, заворочавшись в своём кресле, но я, не отходя от микрофона, громко пояснил:

- Товарищ Леонид Ильич Брежнев в своём выступлении на (и я назвал где именно) предупреждал нас, что приём в партию – это не формальный, а принципиальный вопрос, требующий всестороннего обсуждения!

- Пусть говорит! – тихо, но слышно для меня шепнул Абраму Володя.  

И я, уже законно становясь на трибуну докладчика, начал говорить столь вожделенную для меня речь. Присутствующие сообщили мне потом, что она напомнила им речь Цицерона против Катилины, хотя откуда они могли её слышать сами?

Я начал с моего желания честно трудиться на благо ТПИ, и о провокации со стороны Поносяна, на что есть свидетели. Говорил о том, что Поносян отговаривал меня от вступления в ряды КПСС, чему тоже есть свидетели, а сам подал заявление при этом. Поносян добился неизбрания по конкурсу опытного преподавателя, бывшего зав. кафедрой Стукачёва, которого он использовал для опорочивания меня перед ректором – на это имеется заявление, подписанное самим Стукачёвым. Поносян, будучи ответственным секретарём приёмной комиссии, добился поступления по конкурсу, достаточно высокому, в наш институт, десятков ребят, почти не знающих русский язык. На каком языке они сдавали вступительные экзамены, и как они сдали экзамен по русскому языку? А ведь они из той же республики, откуда приехал Поносян. И последнее – Поносян говорил мне при свидетеле, что если ректор будет несговорчив, то у него имеется на него фотокомпромат, касающийся отдыха ректора в Кисловодске…

   - Абрам Семёнович, - обратился я к ректору, - рассказать, чего именно касался компромат из Кисловодска?     

О романе ректора многие знали, и в зале раздался смех. Ректор сидел весь красный, потупив голову. Поносян сидел в зале с цветом лица, соответствующим его фамилии. Зал слушал меня с таким вниманием, как будто я открывал им государственную тайну. А ведь почти все всё это знали…

- Я считаю, что такому человеку, как Поносян не место в партии, да и в институте, а парторганизация должна сделать выводы и очистить институт от скверны, которая сегодня позорит, а завтра погубит наш институт! Не надо оваций! – в шутку добавил я и, раскланявшись с залом,   сошёл с трибуны. Вопреки моей последней просьбе из зала раздались аплодисменты. 

- Блеск! Чем не: «Квоускве тандем, Катилина, абутере патиенциа ностра!» («До каких же, наконец, пор Катилина, ты будешь злоупотреблять нашим терпением!») Цицирона, - как потом мне заметят об этом присутствующие

Не ожидая результатов голосования, я покинул зал. Мне с ними больше не по пути! На Запад, на Запад! – говорил я себе, имея в виду, конечно же, Курск. Потом я узнал, что Поносяна всё-таки приняли в партию, при трёх голосах против. Один из тех, кто был против, стал потом секретарём парткома вместо Володи, другой ректором, вместо Абрама Семёновича; третьей была дама, просто симпатизирующая мне.

А интереснее всего то, что министерская комиссия, которая спустя несколько лет проверяла ТПИ и, найдя там массу злоупотреблений, в результате сместила ректора. И возглавлял эту комиссию ректор Курского политехнического института!

И как после этого не поверить в торжество Справедливости, хотя бы локальной?

 

 

 

 

Перед отпуском, который начинался в первых числах июля, я подал заявление об увольнении, в связи с избранием по конкурсу в другой институт. Мне его с удовольствием подписали, и я стал готовиться к переезду в Курск. Я обещал, как устроюсь на работу, забрать в КПИ, кроме Лили - Тамару, Романа с Галей, и конечно же, Лиду с Сашей.

Я налегке выехал поездом в Москву, рассказал Тане и Моне о том, что я уже живу и работаю в Курске, причём с повышением. Таня была рада тому, что это вдвое ближе к Москве, чем Тольятти, а Моня заметил, что это «ход конём» в Москву – сперва длинный ход на Запад, а потом, вдвое короче – на Север.

- Хотя умнее всего было бы этот ход на Запад сделать в три-четыре раза подлиннее, тогда и на Север не пришлось бы заворачивать! – политически рискованно заметил Моня.

Из Москвы я «Соловьём» направился в Курск, где снова встретился с ректором и поблагодарил его за моё успешное избрание.

- Подумать только, было три претендента на одно место! –заметил мне ректор, - Совету пришлось выбирать одного из трёх. Пришлось замолвить за вас словечко, ваш козырь – это готовая докторская работа. В нашем институте только один доктор, да и то – пожилой. Это непорядок для «Политеха» в центре России!

Зашёл вместе с ректором на кафедру, и там, по чистой случайности оказались трое преподавателей, один из которых – Юрий Александрович Медведев, исполнял обязанности зав. кафедрой. Юрий Александрович – интеллигентный человек, спортивного склада, лет сорока пяти, бывший декан механического факультета, куда относилась и наша кафедра. Он буквально скрасил всё моё последующее пребывание в Курске, помогая и множество раз выручая меня. Но в этот раз мы только познакомились, и он показал мне распределение нагрузки на осень. Я выбрал себе крупный, человек на двести, поток и пару групп практики. Подав заявление о выходе на работу с конца августа, я вылетел самолётом в Киев, а оттуда – во Львов.

Во Львове, оказывается, получили наш огромный ящик с «гибридами», деталями, кое-каким инструментом и прочими полезными и нужными вещами. Но понятия не имели, зачем я это всё им выслал.

Я встретился с Атояном и всё рассказал ему, напирая на то, что заведующий кафедрой сможет больше помочь делу, чем просто доцент. В конце концов я уговорил его перезаключить договор с ТПИ на КПИ, а «гибрид» установить на автобус во Львове, прямо в ГСКБ. Действительно установка «гибрида» требовала разрезания несущего лонжерона автобуса, и замены его части новой фасонной деталью. А потом переоборудованный автобус предполагалось отогнать для испытаний в Курск.

Целый месяц я приходил в ГСКБ к 8 утра, переодевался в робу и работал «слесарем-консультантом», руководя действиями сварщиков и сборщиков. Чуть не покалечили автобус – с перерезанным лонжероном, он накренился и чуть не свалился в смотровую яму вместе с «гибридом». Но всё-таки устоял.

- Жаль, что не свалился, возни было бы меньше! - в сердцах проговорил один рабочий, самый ленивый и бестолковый из бригады.

- Ах ты, сволочь Бандеровская, вредитель херов, да я тебя за такие слова по стенке размажу! – накинулся я с кулаками на перепуганного работягу. Написал на него докладную Атояну и попросил заменить на добросовестного мастера. Меня стали побаиваться. Они поняли, что хоть я и в робе, но не их брат-пролетарий, а «из начальства». Быть заинтересованным в результатах работы – это, видимо, не для пролетариев! 

Наконец, «гибрид» смонтировали и автобус, загруженный вторым «гибридом» и другим содержимым был готов к поездке. «Выпускать» его договорились по моему сигналу из Курска, когда будет ясна обстановка. Жил во Львове я в гостинице «Арена» для цирковых артистов, где всегда были свободные номера, и где обычно останавливалась Лиля.

Из Львова я опять приехал в Тольятти и дождался приезда из Тбилиси Лили. Собрали мои вещички – книги, одежду, другие мелочи для общежитейской жизни в Курске. Лилю и друзей я обещал вызвать, как только договорюсь об их работе.

Тамару же вызывать отпала необходимость. Мои «тренировки» сделали своё дело, и она в отпуске встретила «свою судьбу» - неженатого мужика, инженера с ВАЗа, приехавшего из Киева. Они вскоре поженились и потом мы потеряли друг друга из вида.

Тамара как-то даже в конце августа зашла ко мне в гости одна, без сопровождающего, а Лиля ещё из Тбилиси не приехала. Тамара принесла с собой бутылку водки и зачем-то цветы. Мы приготовили омлет с помидорами и выпили бутылку за нашу былую любовь. Я предложил, было, Тамаре «вспомнить» молодость, но она поцеловала меня, поблагодарила за «помощь» в избавлении от фригидности, и попросила не нарушать её счастья и спокойствия.  

- Вот, ханжи эти бабы! – подумал я, - а о моём счастье и спокойствии ты подумала, когда «совращала» меня! Но я согласился «не нарушать». С одной из самых мучительных проблем – как поступить с Тамарой? – всё решилось само собой.

Мало-помалу я позабыл Тамару. Но когда, бывало, смотрю по телевизору бесконечные повторы мультсериала «Ну, погоди!», и слышу знаменитое: «Ну, заец, погоди!», я вздрагиваю и лихорадочно повторяю: «Заец, Заец!» - да это же фамилия Тамары из Кемерово. Эх, какие были времена! 

                                                 Испытания

Сразу пускать автобус в дорожные испытания я побоялся, и мы, опять же с помощью студентов-вечерников, приготовили эрзац-стенд для испытаний на месте. Мы приподняли ведущие задние колёса автобуса над землёй и прикрутили к ним по огромному маховику. Теперь, когда работал двигатель или «гибрид», автобус стоял на месте, а на бешеной скорости раскручивались огромные маховики, заменявшие движущуюся массу автобуса. Когда маховики начинали, раскручиваясь, свистеть от скорости, любопытные студенты разбегались прочь. Потом уже, по требованию инженера по технике безопасности, туповатой, упрямой и «выпившей» много моей крови, женщины северных народностей, мы закрыли эти маховики жестяным кожухом. Хорошо, что «инженерша» по технике безопасности слыхом не слыхивала о том, что маховики могут и разрываться, иначе бы я так и не защитил свою докторскую диссертацию.

Сотрудники постоянно видели меня то лежащим под автобусом и примерзающим своим бушлатом к земле, то тащившим маховики или другие неподъёмные тяжести. По институту шла шутка: «Если обычный учёный от своей докторской диссертации получает инфаркт, то наш Гулиа получит грыжу!».

Прошли зима и начало весны. Стендовые испытания автобуса закончены. «Гибрид» худо-бедно, но работает без метания «кинжалов». И вот, после майских праздников, 5 мая 1972 года мы вывели автобус на испытания. По дороге из общежития до института я специально купил билетную книжку на автобус, выбрал оттуда самый счастливый билет и прокомпостировал его. Сердце бешено колотилось, прокачивая целую Ниагару крови через мои сосуды, когда автобус медленно стронулся и направился на прямую и уединённую улицу Тускарную, где я наметил проводить испытания.   

Автобус оборудовали закреплённым узкоплёночным киноаппаратом, который снимал дорогу, размеченную мелом по метрам. В поле зрения киноаппарата попадали также спидометр автобуса и тахометр от маховика «гибрида». К стойке в салоне были прикреплены колбы топливного расходомера. Управлял автобусом водитель Стасик Слепухов, а помогал ему и мне лаборант Славик Кулешёв. «Главным кинооператором» был хозяин кинокамеры доцент Игорь Аникин, преподаватель нашей кафедры.

Стасик и Славик были хорошими ребятами, но склонными к загулам и выпивке. Славик прекрасно рисовал, а Стасик был прирождённым актёром. Оба участвовали в институтской самодеятельности. Никогда не забуду их интермедию, зрителем которой мне пришлось быть.

Эта пьеска была разыграна в актовом зале института, в перерыве между выступлениями вокально-инструментального ансамбля и чтецов из той же самодеятельности. В переполненном зале сидел ректор, всё начальство, преподаватели и студенты.

И вот на сцену выходит Славик, переодетый старой деревенской бабкой, и Стасик, с приклеенной бородой – якобы печник, с тележкой, гружёной кирпичами. Бабка показывает печнику – вот здесь, мол, клади печь. Печник с грохотом начинает выгружать кирпичи. А бабка передумывает и показывает уже другое место. Опять погрузка и выгрузка грохочущих кирпичей. Но дурная бабка опять меняет место. Тогда взбешённый печник, ругаясь, начинает раскидывать кирпичи