Наши встречи втроём продолжались ещё год-полтора, а потом Лена постепенно отошла в сторону - мы ей наскучили. А с Лорой я продолжал встречаться. У меня в дальнейшем были и другие женщины в Москве, но с Лорой я прекратить отношений не мог. Вот и приезжал я к моей новой любимой женщине, но на день позже, а один «неучтённый» вечер и oдну «неучтённую» ночь проводил с Лорой.

         Правда, с психикой у Лоры становилось всё хуже и хуже. «Голоса» беспокоили её всё чаще. Жертвами подозрений становились соседи. Вот, полковник Петров, дескать, тайно заходит к ней в комнату и «издевается» над цветами.

     - Как же он издевается над цветами? – недоумевал я,

       - Ты что, не знаешь, как издеваются над цветами? – искренне удивлялась ЛораЯ не знал этого, и мне становилось стыдно.

        - А как же он заходит в комнату? - не унимался я. - Ты разве не знаешь, что ключ лежит под ковриком? - раздражаясь, кричала Лора.

         Как-то мы с Моней купили новый замок и на перерыве вставили в дверь комнаты Лоры (она жила прямо у Чистых Прудов, рядом с ИМАШем). Ключи вручили Лоре прямо на работе и предупредили, чтобы она не клала их под коврик, а носила с собой - ведь в комнате жила она одна. А назавтра, придя на работу с перерыва, Лора во всеуслышание заявляет:

         - Этот негодяй Петров опять издевался над моими цветами!

        - Как,- закричали «мы с Петром Ивановичем», - то есть с Моней, - мы вставили тебе новый замок и предупредили, чтобы ты не клала ключ под коврик!

      - Вы что, с ума сошли, как я могу не положить ключ под коврик? - бурно возмущалась Лора, но объяснить, почему она не могла не положить ключ под коврик, простите за повтор, она тоже не могла.

        Смог объяснить всё только знакомый врач-психиатр, у которого мы попытались разузнать причину такого поведения Лоры.

      - Ребята, - сказал врач, - вы хотите, чтобы место этого полковника Петрова занял кто-либо из вас? Тогда вставьте ей ещё один замок, и издеваться над её цветами будете каждое утро именно вы. Оставьте всё, как есть, и пусть «негодяй»   Петров продолжает издеваться над этими несчастными цветами, и он и цветы к этому уже привыкли!

        Как-то в конце июня, когда Лора уже жила на даче в посёлке «Луч», и ездила туда после работы, она пригласила меня заехать в пятницу к ней туда и провести с ней там выходные. Но я задержался в Москве и приехал на электричке в Луч, когда было уже темно. Я сильно устал, но дорогу знал хорошо, и по тропинке через лесок к дачному посёлку Дома Учёных, где был домик Лоры, ходить приходилось часто, правда, в дневное время.

        Но на этот раз меня по дороге охватил жуткий страх. Я сколько мог держался, а потом побежал. Ужас подгонял меня и, передвигаясь с такой скоростью, я давно уже должен был прибыть в посёлок. Но лес всё не кончался. Мне казалось, что прошло несколько часов, пока я не выбрался на поле, освещенное луной. Невдалеке я заметил некое сооружение, и, приблизившись к нему, с суеверным страхом увидел, в чистом поле ... огромные железные ворота, причём запертые на замок! Ни стены, ни забора - одни только ворота в никуда!

       Морально и физически раздавленный, я присел около этих ворот и просидел до утра. А утром даже не стал искать дачи Лоры, а дошёл до станции, сел на электричку и уехал в Москву. Я осознал, что наши с ней отношения – это дорога в никуда, и мне было об этом предупреждение. Больше мы с ней не встречались.

       Вскоре я уехал в отпуск на море, а, приехав в Москву, узнал, что Лора погибла. Она почему-то шла по железнодорожному пути, не обращая внимания на гудки электрички. Поезд затормозить не успел...

       А дальше идёт сплошная мистика, в которую я, как представитель точных наук, не верю. Или у меня на какое-то время «поехала крыша». Я прошу перенестись со мной вместе лет на пятнадцать вперёд после гибели Лоры, в дом на Таганке (да, да на той же Таганке, близ дома Лены!), где жил я уже с третьей и, по-видимому, последней моей женой Тамарой (!).

       К нам часто заходила в гости соседская кошка Матильда. Изящнейшее создание, с телом миниатюрной чёрной пантеры и маленькой умной головкой египетской богини-кошки Баст. Подбородочек и кончики лапок у Матильды были белоснежные, а большие тревожные и настороженные глаза - жёлто-зелёные.

        Когда жена кормила Матильду, кошка с достоинством принимала пищу, была аккуратна и разборчива в еде, а, закончив трапезу, долгим взглядом благодарила Тамару за угощение. Меня Матильда при жене практически не замечала - смотрела как на комод какой-нибудь, или на другую громоздкую, но неодушевлённую вещь.

      Но я-то знал нашу с Матильдой тайну. Стоило только жене в восемь утра выйти из дверей квартиры на работу, как Матильда чёрной молнией, совершенно незаметно для неё, проскакивала в квартиру. Я обычно долго, часов до десяти и даже дольше лежал в постели, а потом уж медленно поднимался и собирался на трудовой подвиг.

       Так вот, с недавнего времени Матильда, незаметно для жены оказавшись в квартире, неторопливо шла ко мне и, глядя прямо мне в глаза, прыгала на кровать. Она забиралась под одеяло со стороны подушки, держа, тем не менее, голову наруже, прямо на уровне моих глаз. И начиналось традиционное, длительное, с час и более, «смотрение» друг другу в глаза. Я не знаю, что выражали мои глаза, я этого не видел, но глаза Матильды постоянно меняли своё выражение. Это была то настороженность с каким-то жгучим интересом, то страстное любование мной с полузакрытыми глазами, то выражение лица (да, да, именно лица!) кошки принимало какой-то страдальческий оттенок, то в её глазах начинал появляться бесёнок чуть ли ни любовной игры. И всё это молча. Потом Матильда с головой уходила под одеяло, и, положив голову на мою согнутую руку, засыпала. Я лежал, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить чудное животное, и часто сам засыпал вместе с нею. Волшебные, таинственные сны обуревали тогда меня, и я сам не мог объяснить себе своего состояния.

        Наконец, Матильда просыпалась, бодро соскакивала с постели, шла прямо к двери и, требовательное: «Мяу!» заставляло меня без промедления открывать дверь. День захватывал меня в круговерть событий, и я забывал о Матильде до следующего утра. Наши молчаливые встречи наедине вошли уже в привычку, как вдруг... Матильда заговорила!

       А произошло это так. В наш очередной сеанс «смотрения» друг другу в глаза, я стал ощущать буквальное «очеловечивание» взгляда Матильды. Это был чисто женский взгляд, выражавший интерес с примесью некоторого смущения и лёгкого испуга, такой примерно, когда женщине предлагают отведать какое-то новое, неведомое для неё необычное, но дорогое и деликатесное блюдо. Ну, устрицы, там какие-нибудь, или морские гребешки с трепангами заморскими, например... Вот так смотрела на меня Матильда, и вдруг я с удивлением и ужасом узнал этот взгляд... Нет, не может этого быть, ведь её давно нет в живых!

       - Отчего же не может быть! - не раскрывая губ, промолвила, казалось бы,   глазами   Матильда,   -   жизнь   ведь   богаче   любых   мечтаний,   - улыбнувшись её улыбкой, проговорила она её любимые слова.

       Теперь сомнений не могло быть - это Лора, это моя подруга былых лет - Лора, давно трагически погибшая. Это был её взгляд, её улыбка, её слова!

 

                                                    Разговор и прощание

 

         И вот я смотрю Матильде в глаза и чувствую, как реальное мироощущение покидает меня.

        - Лора...- пытаюсь я позвать кошку, но она перебивает меня.

      - Я - Матильда, и ты хорошо знаешь моё имя! Наверное, в меня и переселилась душа Лоры, может быть, я сама ощущаю себя Лорой, но ты видишь перед собой не женщину, а кошку Матильду, и называй меня, пожалуйста, так. Особенно при жене! - насмешливо добавила Матильда, как я уже отмечал, не раскрывая рта, одними глазами.

      - Хорошо, Матильда, - покорно согласился я, - но скажи мне, что теперь мы должны делать, и вообще, как это всё понимать?

      - А никак, - деловито ответила Матильда-Лора, если не хочешь прослыть умалишённым, не рассказывай об этом никому, особенно жене, - насмешливо, и как мне показалось, ревниво, добавила она. Мы будем иногда встречаться, наедине, разумеется, и сможем наговориться вволю. Но, как сам понимаешь, только наговориться! Если, конечно, не хочешь неприятностей!

      Сказать по правде, иного, как только поговорить, мне в моём шоковом состоянии и не хотелось. И вот что «мысленно» рассказала мне в наши фантастические встречи удивительная кошка.

         В кота Мура, как пояснила Матильда, была вселена душа любимого человека Лоры, первого её любовника - хорвата по национальности - Лора упоминала мне о нём, я знаю его имя и фамилию - Мехмет Тринич.

           Человек этот умер давно, но Лора продолжала любить его и подчиняться ему. Разумеется, ему, то есть Муру, было не очень приятно видеть Лору с другим человеком, и он всячески противостоял этому. Исключение составляли случаи, когда Мура купали, или обливали водой. Тогда, из-за шокового состояния животного, душа, вселившаяся в него, не могла обладать достаточным влиянием. Это по опыту узнала Лора и иногда пользовалась этим приёмом. А, в остальном, она полностью находилась под диктатом своего возлюбленного, иначе говоря, Мура.

      Куда Мур пропал, Лора, то бишь Матильда, так и не узнала. Большие подозрения были на соседе по коммуналке - полковнике Петрове, который не любил Мура, и мог похитить его, увезти, а то и убить вовсе. Лора получила вроде бы свободу действий, но душевное равновесие её было нарушено, и свобода ей уже была ни к чему.

        И вот однажды, в то последнее лето, Лоре по телефону позвонил... голос её любимого, как если бы он был жив, и приказал срочно ехать на дачу в Луч, где он должен был ждать её. Но поезд дошёл только до города Чехова, а Лора не смогла дождаться следующей электрички, не вытерпела, и пошла пешком...

         Вот такую историю бывшей хозяйки души, переселившейся в Матильду, молчаливо рассказала кошка. Душа переселилась не сразу, а только через несколько лет после рождения Матильды. Первое время сама Матильда не вполне осознавала это, но, познакомившись со мной, вдруг ощутила неожиданный интерес ко мне, как к старому знакомому. Во время наших встреч она вспоминала всё, что произошло с хозяйкой её души в жизни, и поняла, наконец, носителем чьей, конкретно, души она является. А, кроме того, она получила способность к телепатическому общению со мной...

      Года через два, мы обменялись квартирами с семьёй моего младшего сына, переехав на новое место жительства. Покидая таганский дом, я зашёл к соседям повидать Матильду. Кошка грустно и укоризненно смотрела на меня, как бы обвиняя в бегстве от неё. Надо сказать, Матильда была здесь где-то права - от постоянных общений с ней у меня начала постепенно ехать «крыша», и расставание стало неизбежным. Мы потёрлись, как всегда, с ней носами, и расстались...

       А недавно я снова побывал в таганском доме, уже не рассчитывая увидеть   старушку-Матильду живой. Но,   выходя из дома, я приоткрыл дверь подъезда и вдруг - чёрная молния! Матильда не замечая меня, прыгнула с карниза в открытую дверь.

       - Матильда, Матильдочка! - позвал я, и мой голос от волнения застрял в горле.

       Кошка резко обернулась, и, узнав меня, вспрыгнула обратно на карниз, оказавшись на уровне моего лица.

        - Это ты, надо же, увиделись всё-таки! - ошарашено проговорила Матильда, - а я уже и не узнала тебя, думала, не встретимся больше!

     Кошка взволновано оглядывала всего меня огромными глазами, влажными, то ли от волнения, то ли от старости. Видно было, что это уже очень немолодая кошка. Мне стало жаль её - как несправедливо, что кошки старятся так быстро и живут так мало. На кого они нас потом оставляют?

         Мы постояли так с Матильдой несколько минут, влюблённо глядя друг другу в глаза.

       - Ну, дружок, давай прощаться, - сказала, наконец, Матильда и подставила мне свой нос, - а то ведь долгие проводы - лишние слёзы!             

       Я потёрся носом об её влажный, холодный носик, и мы попрощались. Оказалось, что навсегда.

        Матильда деловито проскользнула в щель двери, и я захлопнул подъезд. Стараясь не оборачиваться, я быстро пошёл прочь от дома, и вдруг слёзы начали душить меня. Счастливые женщины, они могут иногда выплакаться, а нас мужиков, слёзы душат - и всё! Ну да ладно, такова она - жизнь, и никуда тут не денешься!

       А примерно через год после нашей последней встречи, снова побывав на Таганке, я узнал, что Матильду разорвали собаки. Не успела старая кошка быстро вскарабкаться на дерево! Печально и грустно!                                                      

         Много загадок таит и сама жизнь, и психика человека. Мы, люди, по-видимому, находимся в самом начале постижения этих тайн. А нередко высокомерно думаем, что о чём-то знаем, и что-то понимаем. Это я, как учёный вам говорю!

         «Электричество - это сила, хорошо изученная человеком», - писалось в одном журнале восемнадцатого века, когда об электричестве и азов-то не знали! Как кошка, глядящая на экран телевизора и наблюдающая там знакомые ей изображения, никогда не поймёт внутреннего устройства этого прибора и принципа передачи изображения на расстояние, так и мы, воспринимая отдельные картинки мира, никогда не постигнем его с той полнотой, как бы нам хотелось!

 

                              Диссертационная тягомотина

 

         Испытаниями автобуса с «гибридом» на улице Тускарной была поставлена последняя точка в моей докторской диссертации. Я переплёл её в коричневый коленкор, сократив текст до дозволенных размеров, так что      том   получился вдвое тоньше предыдущего. Теперь предстояло найти докторский диссертационный Совет, где я мог бы защитить работу.

         В ИМАШе такой Совет был по специальности «Теория машин и механизмов». Конечно же, первым делом я доложил диссертацию в ставшем мне родным ИМАШе в отделе академика Артоболевского. Были в основном положительные выступления, но мой старый знакомый Арон Кобринский настоял, на том, что эта работа не относится к теории машин и механизмов.

        Мне посоветовали кафедру «Теоретическая механика» Московского автомобильно-дорожного института (МАДИ). После переговоров с зав. кафедрой профессором А.А. Хачатуровым, я доложил работу и на этой кафедре. Но мне сказали, что работа не вполне по теоретической механике, а скорее, по теории автомобиля, и представлять её надо от кафедры «Автомобили». А на этой кафедре тогда работали одни корифеи и выдающиеся личности. Зав. кафедрой - Андрей Николаевич Островцев -профессор, легендарный Главный Конструктор ЗИСа; профессор В.В. Ocепчугов - бывший Главный Конструктор Львовского автобусного завода; А.К. Фрумкин, А.С. Литвинов и другие - их имена я знал, как канонические.

       Самой колоритной фигурой был, конечно, Андрей Николаевич Островцев - мрачный, молчаливый толстяк. Говорили, что он может выпить невероятное количество водки, оставаясь трезвым. В те годы, о которых я говорю, он был уже очень пожилым человеком.

       И вот, я прихожу на переговоры с ним о возможности доклада на его кафедре. Я говорю, а Островцев смотрит на меня, не меняя выражения лица, и мне кажется, что он в мыслях находится уж очень далеко отсюда. Я закончил разговор, а он молчит и всё смотрит.

      - Андрей Николаевич, так можно мне готовиться к докладу, или нет? - осторожно спросил я его.

        - А что, готовься! - не меняя выражения лица, отвечал Островцев.    

        - А когда? - вкрадчиво поинтересовался я. И тут Островцев взорвался.

       - Что ты пристаёшь ко мне, - неожиданным фальцетом закричал он, - сказал «да», а ты ещё чего-то хочешь! - видимо он принял меня за студента, да и по возрасту это можно было бы сделать.

        На крик заглянула секретарь кафедры и забрала меня с собой.

       - Не обращайте внимания, Андрей Николаевич - добрый человек, он скоро отойдёт и забудет всё. А доклад ваш назначим на... и она перелистала перекидной календарь, - на май, после праздников, допустим на пятое...

        - Надо же, - подумал я, - год назад пятого мая мне повезло на испытаниях автобуса, а что будет сейчас?

       Это должно было случиться через месяц, и я отправился в Курск, оставив плакаты для доклада на кафедре МАДИ. Об этих плакатах надо бы сказать особо. Они были выполнены на листах ватмана, окантованного стальной лентой на клею. Ленту я нарезал из той, которая шла для изготовления супермаховиков - её было много. Это делалось для того, чтобы я мог быстро развесить свои плакаты по стенам в любой аудитории, и они нe покоробились бы. Но суммарный вес всех плакатов вместе с коробкой из листового дюраля превышал 60 килограммов. Но для меня это был «не вес», и я с ним справлялся.

        В Москву я приехал заранее, на майские праздники, которые провёл в известной мне компании «Лора и Ко», с периодическим привлечением Мони. Нет, нет - только к застолью - Моня был очень целомудренным человеком, к тому же и женатым. Жену, правда, он не любил, но очень ценил семью - у него было двое маленьких детей, и из-за них он жил в семье и не изменял жене. Это ещё ему выйдет «боком», но об этом потом.

       В результате, четвёртого мая вечером я так перепил, что видимо, отравился, и утром головы не мог поднять от подушки. А у меня ответственнейший доклад в МАДИ! Срочно звоню Моне - помоги! Тот заартачился поначалу, но всё же пришёл, и я с его помощью развесил тяжеленные плакаты. В голове всё перемешалось, и я с трудом представлял себе, о чём надо говорить.

      Аудитория для доклада была достаточно мала, и «амбрэ», исходящий от меня, разнесся по ней очень быстро. По крайней мере, вся входящая в аудиторию профессура тут же начинала принюхиваться. Вошедший последним, Андрей Николаевич, тоже долго принюхивался, и, поняв, наконец, от кого исходил «вчерашний» запах, удовлетворённо присел.

       Я «вошёл в образ» и сносно сделал доклад. Было много вопросов, учёных явно заинтересовала моя работа. Но на докладе присутствовал приглашённый с другой кафедры профессор В.А. Илларионов, и он высказал сомнение, подходит ли эта работа под специальность Совета МАДИ. Присутствующие заколебались.

      И тут я взял слово. Был бы я трезв, я бы не решился. Но я трезвым явно не был, поэтому и высказался:                                                    

          - Уважаемая профессура, цвет советской науки! Прошу вас, не бортайте меня! Меня бортанули в Тбилиси - я уехал оттуда! Бортанули в Тольятти - уехал и оттуда! Бортанули в ИМАШе – и вот я пришёл к вам. Если вы бортанёте меня сейчас - куда же я пойду? Мне после вас и дороги-то никуда нет! Клянусь рождением Бахуса! - в сердцах добавил я Серафимову присказку.

      Зал расхохотался. Все подумали, что я для храбрости «поддал маленько, и это не претило им. Встал улыбающийся Андрей Николаевич. 

        - Что это мы вдруг такими принципиальными заделались? Прекрасная работа - дай Бог   каждому, да и трудов свыше ста! Испытал автобус, грузовик, получил двойную экономию топлива - когда вы последний раз слышали о таком? Думаю, что сейчас это был первый и последний раз - нет больше таких результатов в автомобилестроении! Человек молодой, перспективный, я даже его со студентом разок перепутал, а мы хотим отослать его куда-то к чёртовой матери!   Подавай на наш Совет, кафедра рекомендует! - громко сказал он мне, - только давай больше без Бахуса! Могут не так понять! - деловито посоветовал он мне.

      После этого доклада я, естественно, ещё поддал, и Моня с Лорой едва довели меня до поезда. Вагон был международным, купе двухместное, а попутчиком неожиданно оказался... ректор КПИ - Евгений Викентьевич Ковалёнок, первый враг пьянства в институте. Моня и Лора никак не могли понять, почему это я так перепугался, увидев своего симпатичного соседа по купе. Но всё образовалось, а утром ректор даже довёз меня на своей машине до института.

       Началась тягомотина с представлением работы и всех сопутствующих документов в Совет. Это трудно даже тогда, когда сам работаешь в том же институте, где Совет. А если ты живёшь в другом городе, то подача документов в Совет кажется и вовсе невыполнимой задачей. То нет одного человека, то другого, а это - холостой приезд в Москву. Правда, мои «холостые» приезды были не так уж «холосты», если по-честному.

       За время подачи документов в Совет произошло много событий. Строители «сдали» новый корпус КПИ, рядом с общежитием и мою кафедру перевели в него, на «престижный» второй этаж. Мне выделили прекрасный кабинет. Славик Зубов получил квартиру, и мне передали его общежитейскую комнату тоже. Лиля переехала в Курск и устроилась на кафедру, где работал Славик Зубов.                                                                  

      Кстати, на этой небольшой кафедре оказались сразу три доцента со схожими фамилиями - Зуб, Зубов и Зубарев. Заведующий этой кафедрой, нервический холерик Привалов, жалуясь на отношение к нему со стороны преподавателей, выдал разок на Совете такой перл: «На меня точат зубы доценты нашей кафедры - Зуб, Зубов и Зубарев!», чем надолго лишил Совет дееспособности из-за гомерического хохота.

    Наконец, нам дали  квартиру на пятом этаже пятиэтажного дома, расположенного напротив нового корпуса института через улицу Выгонную, то бишь, какого-то там «летия» Октября. Можно было выходить из дома, услышав звонок в институте, и не опоздать на занятия.    Лиля перевезла детей в Курск и определила их в школу. Учились они неважно и часто хулиганили, чем приносили мне дополнительные хлопоты.

       Вот какие события имели место, пока я долго и нудно сдавал в Совет МАДИ соответствующие документы, печатал и рассылал авторефераты, «организовывал» получение отзывов. «Организовал» я и отзыв из США от коллеги - профессора Рабенхорста, занимавшегося в Университете им. Дж. Гопкинса буквально теми же проблемами, что и я. Мы с ним переписывались, обменивались книгами, отчётами до самого выхода Рабенхорста на пенсию - он был значительно старше меня по возрасту.

 

 

                                                             Докторская защита

 

         Про докторскую диссертацию в наших кругах тогда существовали как минимум два анекдота - весёлый и страшный. Начну с весёлого.

         Одного доцента видят на работе с пухлым портфелем.

        - Это что у тебя там,   небось, докторская? - заинтересованно спрашивают коллеги.

         - Да нет, ливерная! - разочаровывает их доцент.

        И страшный анекдот. Но тут нужна предыстория. В начале 70-х годов началось сильнейшее гонение на защиты докторских диссертаций. Всё пошло, как тогда было положено, с передовицы в газете «Правда». О том, что один жулик, дескать, из Еревана поехал защищать докторскую в Якутск (а может и наоборот!), и за деньги защитился почти «по телефонной книге». И ВАК, которая должна была блюсти государственные интересы, тоже подалась соблазну коррупции.

          И пошло-поехало. До половины докторских диссертаций заваливали прямо на защитах. А остальных диссертантов «давила» ВАК. Дело приняло просто угрожающие размеры, доктора наук и профессора стали просто «вымирать». В среднем, докторами наук и профессорами люди становились тогда (с утверждением, получением дипломов, аттестатов и пр.) годам к шестидесяти. А к этим годам люди, особенно мужчины, ох как любят умирать - хлебом их не корми! И некому стало заведовать кафедрами, отделами в Академии Наук, руководить научными институтами. Не «хилым» же в научном отношении кандидатам наук!

         И к концу 70-х годов «Наша Родная Партия» опять дала ход назад, милостиво разрешив докторам наук защищать свои диссертации. Надо же было так «повезти» мне сунуться со своей докторской в самое опасное    время, да ещё с кавказской фамилией, из провинции, и в «юном» возрасте! 

        Андрей Николаевич Островцев похохатывал надо мной:

        - Тебе или лет десять назад надо было защищаться, или подождать ещё лет двадцать!

          Но поближе к сути «страшного» анекдота. Снимают в это время старого «либерального» председателя ВАК и назначают нового - «сурового и непреклонного» председателя с «двойной» фамилией - Виктора Кириллова-Угрюмова, который должен был «давить» докторов.

        И, наконец, уже сама суть «страшного» для людей анекдота, докторская диссертация которых находилась в ВАК:

        - Если председатель ВАК утверждает положительное решение по диссертации, то он   подписывает «Кириллов», а если отрицательное - «Угрюмов»!

          О, сколько ночей не давал мне заснуть этот гадкий, мерзкий, сочинённый низкими, подлыми, далёкими от науки людьми, анекдотишка! А сейчас вспоминаю - подумаешь, не всё ли равно - Кириллов или Угрюмов?

         В эти-то годы ВАК «завалила» докторскую диссертацию Буси, знакомого из Львова Бориса Генбома, ещё нескольких моих знакомых. Вот в такой обстановке я и должен был защищаться в МАДИ 4 декабря 1973 года.

        Дядя разрешил мне воспользоваться его «мастерской» для репетиций доклада и проживания в последние перед докторской защитой дни. А утром 4 декабря в мастерскую зашёл бывший тогда в Москве мой друг Роман Горин и принёс две бутылки венгерского вина с «ведьмой». На бутылке была изображена ведьма - молодая и весьма сексуальная, верхом на метле. Мы выпили с ним «за успех безнадёжного дела», погрузили в такси мои реквизиты. Это был пакет плакатов, весом в 60 килограммов, и модель «гибрида» почти в натуральную величину, но с ручным приводом, весом более 70 килограммов. Водитель, который хотел, было, помочь нам выгрузить наши вещи, аж оторопел - вы что, кирпичи везёте, что ли?

       Защита должна была проходить в новом, выполненном амфитеатром, зале заседаний Совета, сданном строителями лишь накануне, и моя защита должна была быть в нём первой. Я льстил себя надеждой, что члены Совета не захотят омрачать стены зала провалом защиты.

        А пока Роман Горин развешивает на стендах и стенах нового зала мои тяжеленные плакаты, я расскажу о ситуации с моей диссертацией перед защитой.

         Пришло много положительных отзывов, даже из Америки от Рабенхорста, где он писал, что я сделал «значительный вклад в мировую науку». Добрые они, американцы! Но был и один отрицательный отзыв от «закрытого» профессора Красина из военной организации - Бронетанковой академии. Мы не были знакомы, но он был как раз оттуда, откуда профессор Р.В. Ротенберг дал мне отрицательный отзыв на изобретённый мной первый супермаховик.

         Я-то получил через двадцать лет патент на это изобретение, а Ротенберг лишь нанёс ущерб нашей стране, которая могла бы продать патент за рубеж. Все развитые страны в это время патентовали свои супермаховики, в том числе и мой «друг» Рабенхорст из США. Но первый-то был мой, и этим патентом можно было бы торговать.

          Ротенберг же вскоре после выдачи отрицательного отзыва уехал в Израиль и умер там. Я же объяснил его поступок тем, что он был «скрытым агентом израильской разведки». Хорошо, а почему же Красин, не имея никакого отношения ни к израильской разведке, ни к моей работе, даёт тоже резко отрицательный отзыв? Этого так просто не бывает! К тому же отзыв написан человеком, либо толком не читавшим работы,  либо не понявшим её напрочь. Думаю, что умный Красин, если бы прочитал работу, то обязательно понял бы её.

         Но в научных «кулуарах» МАДИ мне объяснили, в чём дело. Очень жаль, что профессура наших ВУЗов настолько мало загружена делом, что в её свободные от занятий мозги лезут такие замысловатые интриги! Профессор В.А. Илларионов, выступивший на кафедре против моей защиты, оказывается, был на своей защите докторской «опущен» моим покровителем - «корифеем» Б.С. Фалькевичем. Илларионов, занимаясь транспортными проблемами в пчеловодстве, был весьма далёк от науки, но мёду, да и денег, у него было предостаточно. Отзывов тоже. Но принципиальный Фалькевич, как выражались в «кулуарах», «раздел диссертанта до трусов», показав его примитивные сведения в науке. Защитить-то он защитил, а Фалькевича возненавидел. А заодно и того, кого Фалькевич поддерживал, кому дал прекрасный отзыв, и с кем у него много совместных трудов - то есть меня. В то же время Илларионов был дружен с Красиным, который особенной принципиальностью не отличался, часто ездил в Грузию оппонировать диссертации, и гулял там на славу...

        - Стоп, стоп - в Грузию, оппонировать! Тогда без Трили это не обходится, в одной же области знаний работаем! И я, после долгого перерыва, звоню Трили домой. Рассказываю, как живу, как считаю его своим учителем, где собираюсь защищаться, и что Красин дал мне отрицательный отзыв, а Фалькевич и все остальные специалисты, даже из Америки - положительные.

        - Красин, Красин, - после долгого молчания повторил Трили, - смотри как это на него непохоже! Знаешь что, - неожиданно заключил Трили, - встреться ты с этим Красиным и расскажи, что звонил мне, и я был удивлён его отрицательным отзывом. И что я даю на твою работу резко положительный отзыв, причём пришлю его с нарочным!

      Я всеми способами начал искать встречу с Красиным. И, наконец, подловил его у входа в ВАК, где у него было совещание - он был влиятельным членом ВАК. Красин оказался невысоким человеком в военной форме с полковничьими погонами. Я представился и подарил ему мою недавно вышедшую монографию «Инерционные аккумуляторы энергии», между прочим, первую в мире по этой тематике! И сказал также, что получил его отрицательный отзыв, которому очень удивлён академик Трили...

          - Трили, - удивился Красин, - а какое он к вам имеет отношение?

         - Как, какое? - удивился, в свою очередь, я, - он мой первый учитель, у меня с ним десятки совместных трудов, под его руководством я работал и проводил испытания. Да и вообще он - мой родственник! - не удержавшись, соврал я. Мне стало окончательно ясно, что Красин не читал моей диссертации, иначе бы он не спросил, какое отношение ко мне имеет Трили...

           Красин замялся и, после раздумья, сказал:

      - Хорошо, я не приду на вашу защиту и не устрою разгрома, хотя обещал... - тут он прикусил язык, поняв, что сказал лишнее. Но я обещаю, что в ВАКе ваша работа пролежит долго! - почти радостно сообщил он, - меня назначают председателем секции, и я буду подробно знакомиться с вашей работой! - и дверь в ВАК захлопнулась перед моим носом.

         Когда Красин весело и хвастливо сообщил мне, что его назначают председателем секции, и что он «завалит» меня в ВАКе, «что-то» заклинило во мне.

        - Ишь, какой принципиальный выискался, - взбесился я, - в Грузии оппонируешь всякую «плешь» за пьянку-гулянку! Губишь жизнь молодому учёному, даже не прочитав его работы, трусливо избегаешь открытых конфликтов, да ещё хвастливо заявляешь, что тебя назначают «большим начальником», и тогда уж ты добьёшь его!

         Тут у меня помутилось в голове и наступило знакомое мне странное, потустороннее состояние. Лампы в коридорах потускнели, и я увидел в сумерках ссутулившегося молодого человека с портфелем, нерешительно стоявшего перед входом в ВАК.

Нет, не бывать тебе председателем, агент международного сионизма! - послышался какой-то неживой, посторонний голос, похожий на голос роботов из фантастических кинофильмов. И слова какие-то суконные, чужие!

         Грозное обещание Красина звучало эхом в моих ушах, вызывая жажду мщенья…

         Но нe сдержал Красин своего грозного обещания, да и не смог бы его сдержать. Не назначили его председателем секции, да и вообще вывели из ВАКа! Злые языки утверждали, что Красин скрыл своё еврейское происхождение, а при назначении на столь ответственные должности, компетентные органы «роют» достаточно глубоко. Ещё не хватает, чтобы в нашей советской ВАК председателями секции были бы скрытые сионисты! Хорошо, что «злые языки» не были в нужное время у входа в ВАК и не слышали «вещего» роботизированного голоса. Иначе бы им стало известно, почему вдруг компетентные органы спохватились и начали «рыть» столь глубоко!

         Но не «блокирован» пока Илларионов. А он, по словам «злых» языков», своими выступлениями на Совете «собирает» много голосов. Тогда я накануне защиты зашёл в лабораторию, где обычно бывал Илларионов. Он подчёркнуто вежливо встретил меня, пригласил присесть на студенческий табурет. Вокруг сидели два-три преподавателя с кафедры Илларионова, которые тут же навострили уши.

      - Виталий Алексеевич, - спокойно начал я, - я очень ценю ваше мнение, как выдающегося учёного. На заседании кафедры вы говорили, что по тематике моя работа не для вашего Совета. Но защита уже назначена на завтра, и если вы скажете, что сама работа не заслуживает быть докторской, она не годится, то я завтра же откажусь от защиты!

        - Чёрта с два, - в действительности думал я, - ну, скажи сейчас, что ты рекомендуешь мне в последний день оказаться от защиты, да ещё при свидетелях, - я же всё это заявлю завтра на Совете. А где ты был раньше, почему раньше не предупредил диссертанта, не дал своего отзыва, наконец! Ты же - член Совета!                                                                                

         Илларионов внимательно посмотрел в мои честные, правдиво открытые навстречу ему глаза (а я долго тренировал такой взгляд перед зеркалом в мастерской своего дяди!), и оскалился в улыбке. Боже мой, как это лицо напомнило мне мордочку умного, расчётливого, решительного животного, живущего, преимущественно, в подполье и на мусорных кучах!

       - Нет, почему же, мне лично ваша работа нравится, но ведь могут быть недовольны ею другие специалисты. Вот, например, известный учёный,    член    нашего   Совета,    профессор    Красин,    который   дал отрицательный отзыв. Он будет завтра и выскажет своё мнение! - осклабился Илларионов!

      - Размечтался, маразматик, - внимательно глядя в глаза Илларионова,  и кивая головой, подумал я, - Красина завтра не будет, он не хочет портить отношений с более влиятельными своими друзьями!                                         

         Я поблагодарил Илларионова и вышел.

         Всё было готово к боевым действиям. Роман уже развесил плакаты, а я подтащил к столу на сцене свою, сверкающую хромом, тяжеленную  модель. Члены Совета и гости уже занимали свои места, и я скромно присел на одно из гостевых мест. Места заняли и мои гости: дядя Жора, Лиля, её подруга Неля, которая привезла отзыв от Трили, Роман и даже почему-то  оказавшийся в Москве Зубов.

       Учёный Секретарь зачитал мои данные и пригласил к докладу. Я хорошо отрепетировал доклад, и мне показалось, что и прочёл его хорошо. Вопросов было много, почти все по существу дела - ведь работа-то действительно была новой в своём роде. Затем зачитали отзывы все положительные, в том числе от академиков - Трили, Артоболевского, и из Америки, а также «ругательный» - от Красина. Выступили оппоненты, зачитали отзыв оппонирующей организации - всё положительно.

        Мне предоставили право ответов на замечания, и я выбрал только замечания Красина. А они были, кстати, не очень удачные, как только Красин мог подписать такую «лабуду»!

        - Заключение   о   несоответствии   работы   докторской   диссертации базируется, в основном, на том, что вариатор, на котором основан «гибрид» неработоспособен и КПД его равен нулю.- начал я. И могу сказать, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать!

        Я с помощью подбежавшего Романа взвалил тяжеленную модель на стол и раскрутил маховик рукояткой. Потом через вариатор передал его вращение другому маховику; затем перекачал энергию обратно, и так передавал энергию от одного маховика другому раз пять. Зал зачарованно молчал - такого «фокуса» никто никогда не видел!   

        - Вот такой гибрид был и на   грузовике, и на автобусе. Вы только что убедились в работоспособности вариатора гибрида и в том, что КПД его отнюдь не равен нулю!

       - Кстати, добавил я, - профессор Красин - член Совета, и очень жаль, что его сегодня почему-то нет. 0н бы смог пояснить нам свои замечания лично!

         И тут к микрофону выбежал взбешенный Илларионов. Он убедился, что Красин не пришёл, и решил сам идти напролом.

       -   Мне стыдно быть членом этого Совета! - решительно начал Илларионов и картинно помолчал.

       - Стыдно - уходи, тебя не держат! - услышали все реплику Островцева из зала; послышался смех.

           - Что за работу мы рассматриваем, какое отношение имеет она к нашему Совету? Да и в чём, собственно, сама работа? Для чего мне знать, сколько миллиардов оборотов сделает этот маховик и какое он имеет отношение к автомобилю? Когда у нас в Курске занимались автомобилями, где там автомобильная школа? Автор - малограмотный изобретатель, а его работа   -    бред    подмастерья!    И   отзыв    получил    почему-то    из капиталистической Америки, а не из стран народной демократии! В заключение Илларионов схватил со стола экземпляр моей диссертации и зашвырнул его под ноги сидящих в первом ряду.

       Зал загудел от возмущения.

      - Вывести ero! - крикнул кто-то, боюсь даже, что это был Роман.

      Мне надо было отвечать, и я вышел к микрофону.

      - Насчет Курска, - начал я, - там я работаю только последние два года, когда диссертация уже была практически завершена. А выполнялась она в Москве - при школе профессора Фалькевича, в Тбилиси - при школе академика Трили, и в Тольятти - автомобильной столице России!   Остальные замечания уважаемого Виталия Алексеевича настолько трудны для восприятия подмастерья (смех в зале), что я не знаю, как и отвечать. Отзыв получил из США, потому, что там занимаются подобными проблемами. У меня, к сожалению, нет сведений, занимаются ли этим в Албании, на Кубе или Северной Корее, чтобы получить отзывы оттуда. Сколько миллиардов оборотов сделает маховик? Назвать цифру - пожалуйста! Какое отношение имеет маховик к автомобилям? Да самое прямое - он имеется на каждом автомобильном двигателе, Виталий Алексеевич должен был бы знать об этом! А главное - не далее, как вчера, я пришёл к Виталию Алексеевичу в лабораторию, и при свидетелях сказал ему, что если он считает мою работу недостойной, то я сниму её с защиты. Так, Виталий Алексеевич?                                                             

       Илларионов сидел весь багровый, опустив голову.                    

      - И он ответил, что моя работа ему нравится, и мне можно выходить на защиту. Значит, что-то случилось за ночь такое, отчего моя работа из хорошей превратилась в бред подмастерья!

      Из зала послышались хохот и аплодисменты. И тут начались выступления членов Совета. Они высказывали своё недоумение поведению Илларионова и одобряли мою работу, доклад, ответы на вопросы.

        Началось голосование. Как и положено, отрицательно выступавшего назначили председателем счётной комиссии. Чтобы потом не жаловался на её работу. Наконец, счётная комиссия закончила работу. К микрофону выходит мрачный Илларионов и начинает зачитывать протокол. Обычно зачитывают кратко: «за» «против» и результат. А он начал от Адама и Евы, чуть   ли    ни:    «Именем    Российской    Советской    Федеративной Социалистической Республики…

        - Да ты читай по существу! - перебил его председатель Совета профессор Архангельский.

          - Ах, вам не нравится! - взвизгнул Илларионов, и опять начал читать сначала.

          Архангельский махнул рукой, и все стали слушать Илларионова. Наконец он быстро пробормотал: «За» - пятнадцать, «против» - один, и стал протискиваться к выходу.

         Меня стали поздравлять, но я быстро подбежал к двери и лицом    лицу встретился с Илларионовым.

         - Спасибо, Виталий Алексеевич! - и с широкой благодарной улыбкой я протягиваю ему руку.

          Тому ничего не оставалось, как, окрысившись, пожать мою протянутую руку, и сказать: «Не стоит! Пожалуйста!».

          Кто видел эту сценку, чуть не подавился со смеху.

          Но не думайте, что я забыл Илларионову всё это. Через несколько лет, я, уже профессор кафедры «Автомобили» Московского автомобилестроительного института, подробно изучу действительно малограмотный учебник В.А. Илларионова «Эксплуатационные свойства автомобиля» и опишу все его прелести в головном журнале ВУЗов «Вестник высшей школы». Вывод был суровым - учебник недоброкачественный, а автор - недобросовестный!

      Сколько после этого посыпалось на меня анонимок руководству института - и все были напечатаны на одной машинке! И взятки я беру со студентов, и перегружаю лекции теорией, и заставляю студентов работать на своей даче за зачёты! А дачи-то у меня тогда и в помине не было!

          На факты надо опираться, уважаемый профессор в своих пошлых «онанимках», на факты!

         «Отмечали» мою защиту на новой квартире Мони. Тогда, опять же в связи с гонениями на диссертантов, строжайше запретили обмывать защиту на банкетах, считая это скрытой формой коррупции. Официально мы «обмывали» новую квартиру Мони, чего ещё пока не запретили делать. Присутствовали сотрудники лаборатории Бессонова (сам Бессонов был одним из моих оппонентов), ну и я с Лилей. Тосты поначалу были исключительно за квартиру, только Лора вдруг неожиданно увенчала мою голову лавровым венком. Летом она отдыхала на море в Абхазии и привезла целые веники из лаврового листа, которые она сама наломала с кустов. Так я и сидел, как какой-нибудь император Марк Аврелий с лавровым венком на голове.

       Кстати, о Марке Аврелии. В своих философских «Размышлениях» этот мудрый император заметил: «Наша жизнь есть то, что мы сами думаем о ней». А что я сейчас мог думать о своей жизни? Вот я, ещё молодой человек, только что завоевал, причем в серьёзной схватке, высшую научную степень, на которую только может расчитывать учёный. Академик – это всего лишь почётное звание, частенько присваиваемое не по делу. Почётным академиком может стать человек и вообще без учёной степени, достаточно далёкий от науки. Как шутят в научных кругах: «по чётным» он академик, а «по нечётным» - овец пасёт! А «доктор наук» - законная высшая учёная степень, признаваемая во всём мире.

          У меня есть хорошая работа в ВУЗе, где я занимаю наилучшую для ученого должность заведующего кафедрой. В Курске мало докторов наук, «штук» пять всего, а такого молодого – ни одного! Меня там должны «на руках носить»! К тому же, моя научная работа – на взлёте. Имею семью, квартиру близ работы. Спортивен, силён, пользуюсь успехом у дам. Полно друзей, «собутыльников». В Москве – тоже друзья, научные связи, интересная любовница. К которой, кстати, жена меня совершенно не ревнует. Вот они сидят рядом и весело обсуждают мой лавровый венок. Так что же я сам думаю о своей жизни – счастлив я. или нет?

         В этот вечер я был, безусловно, счастлив. Мне улыбались все за столом, все поднимали бокалы за молодого учёного, за его дальнейшие успехи – научные и не только. Рядом с собой я видел счастливое лицо Лили, любящие глаза Лоры. Казалось бы – живи и радуйся!

         Однако человек так устроен, что постоянно быть счастливым может быть только убеждённый строитель коммунизма или малахольный. Я не был ни тем, ни другим. Человек, быстро достигающий успеха, рискует потерпеть фиаско в жизни – об этом говорят судьбы почти всех «вундеркиндов».

       Но в этот вечер, после безумно трудного дня, я об этом не думал. Мне было хорошо, я был счастлив и не скрывал этого. А долго ли продлится это счастье – человеку знать не дано. Всё решается в высших, недоступных для нас сферах, и решение это с нами не согласовывают!