Но опустимся с 'высших сфер' на замлю. Тамару выписали из больницы за несколько дней до моей защиты. Она даже приезжала в МАДИ и немного посидела в зале, где происходила защита, думаю, больше для того, чтобы посмотреть на Лилю. Тамара постоянно носила парик, так как её постригли наголо, когда делали химиотерапию. Конечно же, в постели она его снимала, но очень стеснялась своей бритой головы. А вообще - получилось очень сексуально! Потом даже мода пошла на бритые головы у женщин. Мы открыто встречались у Тамары дома, запираясь в её комнате. Тётя Полли, хоть и вздыхала, но не возражала.

 Однажды даже мы увидели в окно, как в дом вошёл Буся. Это было так неожиданно, что мы едва успели отпрянуть от окна. Тамара в панике предупредила маму, что открывать дверь нельзя. Звонки в дверь продолжались довольно долго, и мы сидели почти в шоке. Наконец, кошмар прекратился, и мы увидели в окно, как Буся прошёл мимо дома. Открыв дверь, обнаружили полиэтиленовый пакет с бутылкой вина, тремя гвоздиками и запиской

 - Сволочи! - гласила записка, - я знаю, что вы дома, я вас видел в окне. Хотя б дверь открыли, я так устал с дороги! Выпейте за меня, что я такой покладистый! - Буся.

 В Курске меня встретили как героя. Женщины с восхищением смотрели на молодого 'доктора', вызывая негодование Лили. А тут произошло, казалось бы, малозначительное событие. Стою я как-то у расписания экзаменов второго курса вечернего факультета, ищу свои группы, и чувствую, что меня толкают локтём в бок. Оборачиваюсь и замираю от неожиданности - толкает меня улыбающаяся голубоглазая красавица лет двадцати, вылитая Мерилин Монро.

 - Ты из какой группы, что-то не припоминаю тебя такого! - обращается ко мне Мерилин, а так как я молчу, продолжает, - чего, язык проглотил, что ли?

 - Да я новый, даже группы своей не знаю! А язык проглотил, потому что такую красавицу увидел! - подыграл я Мерилин.

 Глаза девушки внимательно осмотрели меня и, видимо, осмотром остались довольны.

 - Трепач! - весело заметила она и медленно пошла прочь от расписания, видимо рассчитывая, что я пойду за ней, но я остался на месте.

   - Ладно, на лекциях встретимся! - обернувшись, сказала мне Мерилин.

 И мы встретились. Но не на лекциях, а у железнодорожной билетной кассы, где я стоял в 'голове' огромной очереди. Мерилин узнала меня и бросилась на шею.

 - Где ты, дорогой, еле нашла тебя! - целуя в щёку, радостно щебечет она. А тихо на ушко, - возьми мне билет на Москву!

 Я всё понял - не хочет в очереди стоять! И озорной план вдруг созрел у меня в голове. Я взял два билета в купе международного вагона и подошёл к стоящей поодаль студентке.

 - Взял, отправление через полчаса, мы - в одном купе, - радостно сообщил я ей. Она полезла в кошелёк за деньгами, но я попросил спрятать деньги, - в следующий раз ты мне возьмёшь!

 В портфеле у меня была бутылка душистого вина 'Кокур', предназначенного для встречи с Тамарой. Но оказалось, что бутылка всё-таки пошла по её прямому назначению. Мерилин Монро тоже оказалась: Тамарой! Что, имён больше нет, что ли? - поразился я. Но, узнав её имя, решил не сдаваться и идти до победного конца:

 Томочка (так я стал её сразу же называть), удивилась, когда мы подошли к международному вагону, и это удивление усилилось, когда она узнала, что в этом вагоне удобные двухместные купе. Оказавшись со мной вдвоём, она немного утратила свою браваду, стала тихой и скромной. Но 'Кокур' всё поставил на свои места.

 Томочка осмелела, язык у неё развязался, и она рассказала, что работает секретарём у главного инженера одного из заводов (она назвала завод), и встречается с ним. Сейчас едет к нему в Москву.

 - Он боится даже ехать вместе со мной, а в Курске мы и не встречаемся, так как он женат и она работает в Обкоме партии. Дрожит как цуцик перед ней! - с великолепным презрением высказалась Томочка. Старый, пятьдесят лет ему, но кобель ещё тот, - вздохнула девушка, - а откажешь - ищи другую работу! А так и отпускает, когда надо, и премии выписывает:

 Я вспомнил, что знаком с этим человеком - мы не раз ходили в баню одной компанией. Зовут его Василием Митрофановичем, Васей. Это мрачный, замкнутый тип, страшный матюгальщик. Однажды он помогал мне в изготовлении какого-то стенда на его заводе, и при мне ругал проштрафившегося начальника цеха:

 - Ты, : твою мать, почему хороший завод позоришь? Да я тебя:! Мне нравилось, что он так суров с подчинённым, так как это было в моих интересах. Но столкнуться с ним, как с соперником по любви, мне не хотелось бы, от мата ведь не отмоешься:

 Мы выпили ещё, и я решился поцеловать Томочку. Она с охотой позволила мне сделать это и отвечала на поцелуй всем телом. Мы провели хорошую ночь и были довольны друг другом. Обратно договорились ехать тоже вместе. Она дала мне свой телефон, я же наврал, что у меня телефона нет.

 Как ни удивительно, а встреча с молодой красивой девушкой не затронула моей любви к Тамаре Ивановне. Мы, как и прежде, были нежны и страстны. Тамара долго была на больничном, а потом её перевели на инвалидность третьей группы и стали платить пенсию.

   - С пенсионеркой гуляю, - шутил я с близкими друзьями.

 Томочке же я сказал, что работаю на курском заводе тракторных запчастей - КЗТЗ, и учусь на вечернем, на том же курсе, что и она. А в начале семестра мы неожиданно встретились у входа в поточную аудиторию.

 - Привет! - крикнула Томочка и кинулась мне на шею.

 Студенты странно посмотрели на нас, а я не знал, как себя и повести. Кивнув ей, я быстро занял место у доски, а она, ошарашенная, села на передний ряд. Я начал лекцию. На перерыве она подошла ко мне и спросила:

 - Теперь тебя на 'вы' называть? Зачем наврал, что студент?

 Мне ответить было нечего.

 - Я позвоню тебе! - тихо сказал я и отошёл в сторону.

 Узнав, что я, её преподаватель - 'молодой доктор наук' - как меня называли в институте, Томочка зауважала меня ещё больше. Примерно раз в месяц по пятницам она ездила в Москву на встречу со своим 'старцем' Васей. Он останавливался у своего друга, и Томочка приезжала к нему туда. А сопровождал её туда и провожал обратно в двухместном купе, конечно же, я.

 И если 'старец' боялся встречаться со своей юной пассией в Курске, то я же не был таким трусом. Иногда, хотя бы раз в неделю, я уговаривал Томочку прогулять занятия и встретиться со мной у моего приятеля. Этот приятель, преподаватель с моей кафедры, жил у своей подруги, а его однокомнатная квартира пустовала. Вот он и давал мне ключи от неё.

 Конечно же, в 'маленьком' Курске всё всем стало тут же известно. Всем, кроме моей жены Лили, хотя я этого боялся далеко не в той степени, как наш Митрофаныч. А тут мне - 'повестка' в баню.

 Периодически, по той или иной причине - дня рождения, повышения, выхода в отпуск, праздников - наша компания ходила в баню. В компанию входили кроме меня - наш проректор, пара-тройка заведующих кафедрами, инструктор Обкома партии и Митрофаныч.

 С некоторым страхом я пожимал руку Митрофанычу. Но тот ничем себя не выдал. Мы парились, делали массаж друг другу, выпивали пиво и кое-что покрепче, и у меня уже отлегло от души. Но тут я, в свой черёд, лёг на каменное ложе для массажа и меня взялся массировать Митрофаныч. Спину он мне промассировал нормально, и я перевернулся лицом к нему. Он промассировал ноги, подобрался к животу, груди, шее. И вдруг я чувствую быстрый зажим моего горла руками Митрофаныча. Руки тут же разжались, но через пару секунд опять сдавили мне горло.

 - Вась, ты, что охерел, что ли? - тихо спросил я его.

 - Брось Тамару! - так же тихо, но зловещим тоном ответил мне 'старец', - ты же, гад, женат!

 - От такого слышу, - шепчу я ему, - ты сам, что ли, холостой?

 Так мы во время массажа и не договорились. Но потом, когда мы 'врезали' ещё по 'ершу', я отвёл 'старца' подальше, и 'промыл ему мозги'.

 - Слушай, Вася, ты что хочешь, чтобы девчонка была только с тобой, ты же её отца старше? Другое дело, если вы поженитесь, но этим же и не пахнет! Да и встречаетесь вы нечасто, это не жизнь. Я - твой спаситель, если ты что-то понимаешь. Я вакуум в её жизни заполняю. А ведь его может заполнить её ровесник, жених, и тогда хана тебе! Ты мне водку должен ставить, за то, что я сохраняю сложившийся статус-кво. Перевести на русский?

 Митрофаныч молча выслушал меня и вздохнул.

 - Люблю я её, не знаю, что и делать! Убил бы жену, но греха боюсь, а развестись не могу - она же меня раздавит. Что мне делать? - этот суровый и некрасивый, как граф Жоффрей из 'Анжелики', человек, тихо заплакал.

 - Вась, твою мать, прекрати, люди увидят! - испуганно уговаривал его я, - хочешь, брошу её, если это надо! ('Не дождёшься, хрыч старый!' - думаю я про себя).

 - Нет, ты, пожалуй, прав! - вздохнул Митрофаныч, - но постарайся убедить её, чтобы не сошлась ещё с кем-нибудь, особенно с холостым. Я как-нибудь решу вопрос с женой, или удавлюсь!

 И, забегая вперёд, доложу вам, что я-таки однажды действительно выручил Митрофаныча. А было это так. Почувствовал я, что у Томочки кто-то наклёвывается. Разок не смогла встретиться у моего приятеля, стала холоднее в постели. Лиля как-то уехала с детьми в Тбилиси на весенние каникулы, и я пригласил Томочку вечером ко мне домой. Её, видимо, заинтересовало, как я живу, и она пришла. 'Переспали', выпили. У неё, как обычно, развязался язык, она и сообщила мне, что завтра едет на неделю в Киев к подруге.

 - С Митрофанычем? - спрашиваю.

 - Клянусь, что нет! - отвечает она убеждённо, - к подруге, и всё!

 Хорошо, думаю, проверим.

 - Тамара, ты знаешь, что такое 'пояс верности'? - спрашиваю я.

 Кивает, - слышала что-то.

 - Так вот, если бы у меня был современный пояс верности, ты позволила бы мне его надеть на тебя? - продолжаю я, - для общения с подругой это не повредит, а с мужиком быть ты не сможешь!

 - Надевай, если не веришь! - гордо согласилась Томочка.

 - Тогда я просто заклею тебе это место! - объявил я ей.

 - Как заклеишь, а писать как я буду? - испугалась девушка.

 - Не боись, всё предусмотрено! - успокоил я её.

 Я посадил Томочку на стул и снял с неё трусики. Она со страхом наблюдала за моими действиями. Достал маленький тюбик циакринового клея, того, который мгновенно твердеет, и растворить его ничем нельзя. Нашёл толстую авторучку 'Паркер' и, не раскрывая её, ввёл, куда следует, примерно на половину длины. Томочка взвизгнула. Я надел резиновые перчатки, и быстро выдавив клей на волоски, обрамляющие её самое любимое мной место, мгновенно соединил их. Клей тут же затвердел, склеив даже пальцы перчатки друг с другом.

 Я вынул ручку, с удовольствием поводил её у своего носа, и сказал обескураженной девушке:

 - Теперь тебе можно будет общаться только с таким джентльменом, у которого член тоньше этой ручки. Но ведь это же совсем неинтересно! А приедешь 'честной' - распломбирую тебя, срежу волоски - и буду любить, как Данте свою Беатриче! Поцеловав мою Томочку в 'пломбу', я одел её и проводил домой.

   - Будь паинькой в Киеве! - посоветовал я ей, - и знай, что я тебя жду в Курске!

 Домой я возвращался довольный, что выполнил свой рыцарский долг за себя и за того парня, Митрофаныча, то бишь.

  

   Автобусные катаклизмы

  

   Через неделю Томочка вернулась из Киева, и мы встретились на квартире у моего приятеля. На все мои вопросы Томочка презрительно отвечала: 'Сам увидишь!'. И я увидел то, чего никак не ожидал - пломба цела! Напрашивалось два варианта ответа на эту ситуацию: первый - то, что Томочка действительно ездила в Киев к подруге; второй же я с гневом отметаю, так как Томочка - юное провинциальное создание не допустило бы такого разврата. Не подсказывайте - и другого тоже!

 Одним словом, пломбу я распечатал, место пломбировки обработал бритвой, и стал любить мою верную подругу, как средневековый рыцарь свою даму, даже ещё страстнее.

 А новый 'пояс верности' я хотел, было, запатентовать, но передумал. Всё равно никто за идею не заплатит, будут пользоваться тайно, и попробуй, подлови их!

 Несмотря на все описанные, далёкие от научных изысканий действа, договор со Львовом выполнять-то было надо. Весной прибыл из Гомеля сложный гидрораспределитель с гидромашиной. Баллоны - гидроаккумуляторы, мы закупили в городе Людиново, Калужской области, а экспериментальные армированные шланги на давление 250 атмосфер - на военном заводе в Брянске. Помогал мне выполнять эту работу доцент с соседней кафедры - Толя Чёрный.

 Конструкцию мы запатентовали и могли спокойно выполнять работу. Суть нового способа накопления энергии торможения автомобиля или автобуса состояла в следующем. Перед плановым торможением трансмиссия автобуса соединялась с гидромашиной, подключённой в режиме насоса. Гидронасос, вращаемый от трансмиссии автобуса, качает масло под давлением 250 атмосфер в баллоны гидроаккумулятора, сжимая там газ азот, уже находящийся под давлением в 150 атмосфер. В баллонах запасается энергия движения автомобиля, и тот останавливается. Нужно только вовремя застопорить машину, а то если зазеваешься, то она рванёт назад: ведь сжатый газ - та же сжатая пружина!

 Затем шло переключение гидронасоса на режим гидродвигателя. Теперь в него запускалось масло под давлением, и гидродвигатель, вместо обычного двигателя, разгонял автобус. Одним словом, в принципе происходило то же, что и в маховично-вариаторном 'гибриде', только вместо маховика были гидроаккумуляторы, а вместо вариатора - гидромашина. Всё устройство получилось в несколько раз больше и тяжелее маховичного варианта, оно уже занимало всю заднюю часть салона автобуса. Но зато все части его можно было купить готовыми, о чём мечтал замминистра автомобильной промышленности.

 Я понимал, что, как и в случае с маховичным гибридом, 'смертником-испытателем' должен был стать я. Какое же я имел моральное право посадить рядом с адской машиной другого человека, и чтобы он еще и управлял ею? А главное - сел бы он туда сам?

 Поэтому мы отгородили весь 'задок' салона стальным листом, поставили туда эти бомбы-баллоны и соединили их гибкими шлангами в руку толщиной с гидромашиной, расположенной под сиденьем. Хуже моего положения трудно было и представить. Я сидел на гидромашине, в которой было 250 атмосфер давления, широко расставив ноги, а между моими ногами проходили гибкие шланги на те же 250 атмосфер. Это они только без давления были гибкими, а когда подавали давление, то у них наступала такая 'эрекция', что в сторону не сдвинешь - твёрдые, как стальные! Всё оборудование - экспериментальное, гарантии на него не было!

 Разорвётся баллон - снесёт голову на фиг! Но это полбеды. Оторвётся штуцер от шланга или порвётся сам шланг - а это было в сотни раз вероятнее - я мог бы остаться жив, но кому такая жизнь нужна? Вы не забыли, где проходили шланги? Они начинались примерно с уровня моих колен, проходили между ногами и уходили к гидромашине, на которой я сидел. Прорвись хоть что-то - и сколько одних Тамар осталось бы без 'техобслуживания', не говоря уже о других именах!

 Особенный ужас вселял в меня мой новый дружок Федя Киров, увлёкшийся теми же идеями и считавший себя моим учеником. Он рассказывал про случай, когда прорвало такой шланг высокого давления, и тонкая струйка масла 'впилась' в человека. В считанные секунды вся кровь у него из сосудов была вытеснена маслом! Ничего себе перспектива!

 Федя Киров жил в Ильичёвске, городке-порте близ Одессы. Он настолько увлёкся моей маховичной тематикой, что бросил работу в порту, и организовал научно-исследовательскую лабораторию при одном из ВУЗов Одессы. Всё время он проводил в поездках ко мне и обратно в Ильичёвск. Федя был на несколько лет старше меня, не дурак выпить и погулять. 'Свой в доску', одним словом. С ним связан целый этап в моей жизни. Этап яркий, но короткий - Федя Киров, к сожалению, погиб в авиакатастрофе, в одном из своих 'челночных' перелётов, лет через семь после нашего знакомства.

 Но как вы понимаете, я остался жив. Более того, то, что я сейчас женат, свидетельствует о том, что шланги во время работы не прохудились и не сделали меня кастратом. Но однажды я перепугался здорово. Все, кто хоть чуть-чуть знает автомобиль, поймут меня.

 Испытания автобуса заключались в следующем. Во рту у меня был свисток, и для начала движения я свистел один раз. Стасик Слепухов трогал с места и разгонял автобус. Два свистка - он устанавливал нейтраль в коробке, а я подключал гидромашину. Автобус останавливался, и Стасик ставил его на 'ручник'. Три свистка - автобус снимался с ручника, и с той же нейтралью в коробке разгонялся этак до 40-50 километров в час с подключённым к трансмиссии гидродвигателем. Вот и весь цикл.

 Двигательный отсек сзади был открыт, шкивы двигателя были выкрашены 'зеброй', и народ мог видеть, что автобус разгонялся без участия двигателя - тот был неподвижен! Этот автобус в конце 70-х годов множество раз был показан и в кино, и по телевидению. Чудо советской техники - экономится половина топлива, в десятки раз снижается токсичность выхлопа! Все эти лозунги остались словами! Советская автомобильная техника начала своё медленное умирание, а за рубежом были свои решения и патенты.

  Теперь о том, как я чуть ни стал импотентом, а в лучшим случае - заикой. Стасик Слепухов не выполнил мои указания в точности и оставил коробку включённой на первой передаче, лишь выжав сцепление при разгоне на 'гибриде'. Всё равно потом надо начинать с первой передачи! А тут такая тонкость - ведь коробка была постоянно соединена с ведущими колёсами автомобиля. И только нейтраль предохраняла сцепление от разноса.

 Посудите сами - при 50 километрах в час колёса автобуса делают около 4,5 оборотов в секунду. Главная передача автобуса повышает эту скорость в 10 раз, а первая передача коробки - ещё почти в 8! В результате диск сцепления должен был разогнаться до 360 оборотов в секунду или почти до 22 тысяч оборотов в минуту! Но не разогнался он до этих оборотов, потому, что лопнул, разорвался как маховик на осколки, ещё раньше. Пробило картер сцепления, и так поддало меня сзади с пушечным выстрелом, что я стал готовиться к переходу в мир, лишённый страстей.

 Но прошла секунда-другая; ощупывая себя, я убедился, что главные детали моего тела в порядке, потом ощупал голову - тоже цела. В чём дело? И до меня дошло:

 - Стасик, твою мать, ты что, вместо нейтрали включил!

 - Первую! - виновато отвечал Стасик, до которого тоже стал доходить смысл происшедшего.

 Жёсткий мат стоял на улице Тускарной ещё минут пять, отпугивая ворон и случайных прохожих. До нового корпуса было километров десять; послали Славика в ближайший магазин за едой и, подкрепившись, начали ремонт прямо на улице. Автобус застопорило, его нельзя было даже тянуть на буксире. Я, как самый сильный, лёг на асфальт под коробку, а Славик сверху через лючок стал откручивать болты, крепящие картер сцепления к двигателю. Толя Чёрный контролировал ситуацию.

 И что-то Славик затих. А мне уже невмоготу держать коробку, она - килограммов сто со сцеплением, да ещё масло на лицо капает.

 - Славик, твою мать, ты что, заснул там?

 Молчание.

 - Толя, посмотри, что, он спит там, я больше не могу! - простонал я, держа коробку на вытянутых руках из последних сил.

 - Да он и правда спит! - с ужасом вымолвил Толя.

 Оказывается, наш алкаш - Славик, при походе в магазин нажрался водки и заснул, оставив своего шефа под грузом. Я, истошно матюгаясь, опустил тяжеленную коробку с карданом себе на грудь, еле выбрался из-под неё и набросился с кулаками на своего обидчика.

 - Убью гада! - кричал я, бегая за Славиком.

   - Больше не повторится! - привычно отвечал он, ловко увёртываясь от меня, даже в пьяном виде.

   Я был взбешён. Стасик чуть не вызвал у меня инфаркт этим разрывом сцепления, Славик чуть не придавил меня коробкой передач. Да что это за сотруднички, всех поубиваю на фиг! Но, утомившись бегать за молодёжью, я присел на бордюр. Славик издалека показал мне бутылку 0,8 литра портвейна, которую вынул из сумки с инструментом. Я стал подзывать его к себе пальцем. Но Славик, покачав головой, поставил открытую бутылку на тротуар, рядом положил на газету плавленый сырок и отошёл в сторону.

 Пришлось мне самому вставать и идти за бутылкой. Это было как раз то, что мне было нужно! Выпив из горлышка портвейн ('Крымский красный' - 18 градусов, дешёвый), я откусил немного сырка и приказал ребятам:

 - Чтобы всё было в порядке, иначе всех поубиваю и уволю! Нет, сперва уволю, потом поубиваю! Тьфу!

 Я зашёл в заросли поближе к речке, постелил газету, на которой лежал сырок, и прилёг на густую мягкую траву. Летняя жара, бутылка 'Крымского красного' и пережитые страхи сморили меня. Я заснул, и, видимо, надолго. Потому, что когда Толя растолкал меня, дело шло уже к вечеру.

 - Ребята поставили сцепление, правда, его картер пробит, но это пустяки. Ехать можно! Всё в порядке.

 Ещё полностью не проснувшись, я сел в салон автобуса и погрозил пальцем уже протрезвевшему Славику.

   - В следующий раз ты сядешь на этот гидравлический стул! - и я показал ему на моё место испытателя. Славик промолчал, но решительно покачал головой.

 Мы доехали до института и поставили автобус в специальный загон, где ворам до него было не добраться. Назавтра опять были испытания, и я опять сидел на своём 'гидравлическом стуле', находя его лишь немногим комфортнее электрического. Почти все полезные показатели 'гибридов' - маховично-вариаторного и гидравлического, совпали. И КПД, и экономия топлива и снижение токсичности (которое мы измеряли вместе с санэпидстанцией Курска), были очень близки для обоих типов гибрида. Только размеры и вес гидравлического 'гибрида' были намного больше маховично-вариаторного. Зато, повторяю, почти все его части можно было купить. Дорого, но купить! А у маховично-вариаторного всё было намного меньше, проще и дешевле, но надо было делать самим!

 Но когда я поехал в Министерство автомобильной промышленности докладывать о результатах испытаний, меня ждал печальный сюрприз. Покровитель мой - Д. Д. Мельман, оказывается, недавно умер; такая же судьба постигла и замминистра, с которым мы разговаривали. Обескураженный, я вернулся в Курск. Во Львове тему пока оплачивали, и мы с Толей Чёрным продолжали работы.

 Забегая вперёд, проинформирую, что в развитых 'капиталистических' странах (не на Кубе, не в Албании, и не в Северной Корее!), конечно, маховичные гибриды предпочтительнее гидравлических. Но привод, то есть, то чем у нас был вариатор, чаще всего электрический. И не потому, что электричество здесь очень подходит. Просто вариатора толкового пока нет. Но будет! По секрету скажу, что опытные образцы такого мы уже изготовили и испытали! Но до этого - ещё лет двадцать.

  

   Щучья икра

  

 Наступило лето - отпуск и пора спокойной любви. Чтобы без постоянных разъездов, конспиративных квартир и нелегальных встреч. Лиля - на Кавказ с детьми, а я - по 'пробиванию диссертации в ВАКе', то есть в Москву к Тамаре. Тамара была уже вполне здоровой, активной, только волосы на голове росли очень уж медленно - их несколько раз ещё брили. Она начала уже прилично 'поддавать', и что хуже всего, ревновать меня. К жене, к неизвестным ей женщинам из ИМАШа, к той, с кем я иногда езжу в поезде. Я несколько раз не позволял Тамаре провожать меня на вокзал, понимая, что увидеть Томочку со мной в двухместном купе она рада не будет. Это и вселило в неё подозрения:

 Несколько раз она приходила в ИМАШ, якобы к Моне по научным вопросам. Но кому надо и не надо заявляла:

 - Видите ли, я - любовница Нурбея Владимировича!

 Лора была возмущена до предела.

 - Как ей ни стыдно показываться в лаборатории, где все так любят и уважают жену Нурбея Владимировича! - такую мысль высказала она разок на 'женсовете' лаборатории.

 Моня хохотал до слёз:

   - Нет предела женскому ханжеству! Кто-кто говорил бы, но только не Лора! Ведь вся лаборатория, даже весь институт знает, кто она тебе!

 Тут самый раз вспомнить, что недавно перед самой защитой у меня завёлся в Москве друг, настоящий и близкий. Это был сотрудник одного из сверхсекретных КБ, с которым мы вели хозрасчётную работу по супермаховикам. А кроме сугубо научно-технических вопросов, мы сошлись с ним на сексуальной почве (бога ради, не подумайте дурного!). Конечно же, он был знаком и с Лилей, и с Лорой, и с Тамарой, и с Томочкой.

 Но Элия (это старинное еврейское имя), или как я его называл - Элик, был сексуальным гигантом. А для гигантского секса нужно иметь, кроме дамы, которую, как оказалось, найти было не так уж трудно, ещё и надёжного напарника-мужика. Который не разболтает всем, в том числе и жене (а Элик был женат, причём на очень доброй и красивой женщине!), да и не 'наградит' ничем. И главное - надо было понравиться даме, которой уже нравится Элик.

 И выбор Элика сошёлся на мне. Теперь я, приезжая в Москву, провожая Томочку или нет, утром же звоню Элику и узнаю - 'задействован' ли я на сегодня. Если нет - иду с вечера к Лоре (для меня она всегда была свободна), и на ночь остаюсь с ней, одной, или как обычно.

 Если же 'задействован', то на ночь иду всё равно к Лоре, но перед этим, днём 'отрабатываю' дружбу с Эликом. Дело в том, что успех в таком предприятии выпадает 'фифти-фифти'.

 Встречались мы обычно на конспиративной квартире, которую Элик снимал или 'одалживал' у друзей. Сценарий был таков - я ждал у дома, когда Элик и 'девочка' зайдут в подъезд. Через минут двадцать я звонил в дверь. Парочка уже обычно сидела на кухне и выпивала. Мне наливали, я присаживался, выпивали ещё, а потом я выходил в туалет. В это время Элик и 'девочка' уже заходили в комнату, 'девочка' раздевалась и ложилась в постель. Я выходил из туалета и громко кашлял. Элик выходил из комнаты и объявлял вердикт.

 Вариант первый (мрачно, с сожалением): 'Девочка сказала, что ты ей физически неприятен! Прости, друг!'. Мы целовались с Эликом, и я уходил к Лоре пораньше.

 Вариант второй (радостно, скороговоркой): 'Раздевайся на кухне и неожиданно войди минут через пять!'.

 Чего ради дружбы не сделаешь! Поступал как сказано, и бесстрашно входил: Не надо нездоровых эмоций, ничего сверхъестественного не происходило, вы все видели это миллион раз в соответствующих фильмах. Клянусь, что было всё так, как там, без существенных отклонений!

 Иногда 'девочка' не устраивала меня, тогда я тут же, после первой рюмки, отзывал Элика и говорил: 'Элик, я столько не выпью и не сумею помочь тебе! Прости друг!'. Мы целовались с Эликом, и я опять же уходил к Лоре пораньше.

 Но были и нестандартные случаи. Как-то раз я уже готовился сообщить Элику, что столько не выпью, но он сделал ужасные глаза и сказал: 'Это невозможно! Она помогла мне купить мебель, и я обещал ей групповуху! Кровь из носа, но надо!'

 Тогда я зашёл на кухню снова, выпил стакан водки и снял с себя тельняшку. Элик выпил и тоже разделся по пояс. А надо сказать, что Элик - толстячок, такой жирненький, гладенький, красивый толстячок. Сама же 'девочка' - еврейка, лет пятидесяти, упитанная и выглядевшая чуть старше своего возраста. Она сообщила Элику, что ни разу в жизни не изменяла своему мужу, судя по последующему, тоже жирненькому толстячку. И вдруг решилась изменить, причём сразу с двумя - анекдот!

 Вот сидим мы с Эликом раздетые по пояс, пьём водку, базарим о чём-то, а 'девочка' глаз не сводит с меня, так и шарит взглядом по моему телу. 'Радуется, дура, какое счастье ей привалило', - думаю я, - 'такого качка поиметь за какую-то мебель!'.

 И вдруг 'девочка' спрашивает меня:

 - Извините, пожалуйста, вы не обижайтесь, конечно, но я хотела вас спросить, - вы что, больны чем-нибудь, а то у вас всё тело в буграх!

 У Элика глаза на лоб вылезли:

 - Дура, это же мышцы!

   - А почему у моего мужа, или у тебя нет такого, наверное, молодой человек болен чем-нибудь?

 Как Элик ни крутил пальцем у виска, как он ни призывал 'девочку' вспомнить американские фильмы про суперменов, она была непреклонна.

 - Я верю своим глазам, а не американским фильмам, которые я, к тому же, не смотрю. Ты привёл мне больного молодого человека! - твердила упрямая пожилая 'еврейская девочка' - 'аидиш киндер'.

 Я быстренько, пока 'аидиш киндер' не одумалась, оделся и, поцеловав Элика, сказал: 'Прости, друг, на этот раз я девочке, кажется, физически неприятен!'.

 Элик плакал и матюгался одновременно - весь труд, и труд тяжёлый падал теперь на него одного. Что ж, свою мебель самому и надо отрабатывать!

 Сегодня ночью я был особенно нежен и предупредителен с Лорой:

 А в другой раз произошёл курьёз совсем иного рода. Как-то один знакомый, уезжая в длительную загранкомандировку, уступил Элику свою квартиру в центре Москвы. И Элик нашёл девочку на всю ночь, о чём строжайше предупредил меня по телефону: 'Явка обязательна!'

 Что ж, обязательна - так обязательна, встретились вечером. Я оказался физически приятен 'девочке', и она мне тоже. Упитанная, плотная спортсменка, лет тридцати, уже на тренерской работе. Сказала мужу, тоже спортсмену, что едет на день в командировку по спортивным делам в Калугу. Там вскоре должны проводиться соревнования, и надо было уладить формальности.

 Мы улаживали эти формальности целую ночь, и о буграх на теле не было вопросов. Но главная суть не в этом, а в том, что Элик устроил для нас званый вечер со всякими деликатесами, в том числе и со щучьей икрой. Я никогда раньше не ел жареную щучью икру, и она мне очень понравилась, особенно под водку. Я съел её почти столько же, сколько и знаменитый дьячок из Уклейки. Ему говорили: 'Батюшка, это не каша!', а он отвечал: 'Сам вижу, сын мой, что не каша!'. 'Батюшка, это целковый стоит!'. А он - 'Стоит, сын мой, стоит!' - пока не съел всю икру.

 Я, конечно, всю икру не съел, но уж лучше бы доел её до конца.

   Назавтра Элик пригласил к себе в эту же квартиру на ночь меня с Тамарой. Я предупредил его, что Тамара страшно ревнива, и чтобы он вдруг не проговорился. Элик с пренебрежением выслушал меня и отрезал:

   - Ты знаешь, кого ты предупреждаешь? У меня первая форма секретности, я государственными тайнами владею! А ты про бабу, про ревность!

 Что ж, пришли мы вечером в гости к Элику. Я, якобы, только утром с поезда, весь вокруг Тамары увиваюсь, здороваюсь с Эликом, целую его, давно, дескать, не виделись. Всё путём!

 Усадил он нас за стол, и надо же было ему опять предложить мне эту щучью икру. А мне она вчера так приелась, что я и отвечаю: 'знаешь, мол, я с детства не люблю щучью икру'.

   - А как вчера, то полкило слопал, - заворчал Элик и осёкся. Так и остался стоять этот 'сверхсекретный агент' с открытым ртом.

 Тамара перехватила мой красноречивый взгляд Элику и медленно встала со стула. Я так же медленно встал со своего стула. Она быстро схватила столовый нож со стола и - ко мне. Я - от неё. Так мы и бегали вокруг стола (а он был большим и круглым) минут пять, пока Тамара не утомилась. Она положила нож, присела, улыбнулась змеиной улыбкой, и сквозь зубы сказала: 'Тебе это так не пройдёт!'.

 Мы с Эликом горячо убеждали её, что это всего лишь шутка, что я никак не мог быть вчера здесь и так далее. Тогда Тамара попросила меня показать ей билет на поезд, на котором я прибыл. Билета, разумеется, не было. Номер поезда и время его прибытия я тоже точно назвать не смог.

 И Тамара отомстила мне. Через много лет она призналась, что совратила Моню. Причём сразу же после вечера у Элика. Позвонила Моне в ИМАШ, как бы по делу, встретились и пошли к друзьям.

 Но это случилось всего раз. Моня признал факт измены дружбе, но один только раз. Сколько она не соблазняла его на повторную встречу, Моня не поддавался.

 Вот как вредна для любви щучья икра! Не было бы этой щучьей (так и хочется сказать 'сучьей'!) икры, и не было бы измены мне сразу двух друзей - Тамары и Мони!