Как-то, зайдя в комнату, где сидел Моня в ИМАШе, я не узнал помещения. Огромная комната была уставлена музыкальными инструментами, но не всеми, а только медными духовыми. Саксофонов, правда, не было, а валторны, трубы, тромбоны, и даже бас-геликон присутствовали. И были ещё литавры - этакие латунные тарелки с ножным приводом. Нажмёшь на педаль, верхняя тарелка понимается, отпустишь её - опустится с торжественным звуком.

 Объяснялось это скопление музыкальных инструментов институтской самодеятельности ремонтом какого-то склада. И перенесли инструменты туда, где имелось свободное место. Моня и я дули во все эти музыкальные трубы, но либо вообще не могли извлечь ничего, кроме хрипа, либо извлекались такие ужасные звуки, что становилось страшно за наш готический ИМАШ. Казалось, что от этих диких, первобытных звуков он может рухнуть, как некогда Иерихон.

 Но вскоре инструменты унесли, но не все. Литавры-то Моня припрятал, и они навечно остались в лаборатории. А на мой вопрос - для чего Моне эти литавры, он, хитро прищурившись, ответил:

   - А когда ты придёшь или позвонишь и скажешь, что тебя утвердили доктором, я подойду сюда и ударю в литавры!

 Долго ли, коротко ли, но наступил день, когда я, по обыкновению, приехав в Москву, позвонил инспектору ВАК, назвал фамилию и поинтересовался, как мои дела.

 - Вас утвердили! - неинтересным голосом ответил инспектор.

 - Не может быть! - тут же парировал я, не веря своему счастью.

 - Почему же? - уже заинтересовано спросил инспектор.

 - Да нет, может, и утвердили, конечно, но мне хотелось бы получить об этом справку с печатью! - во мне проснулся бюрократ.

 - А мы вам вышлем на домашний адрес через недельку-две! - успокоил меня инспектор.

 - А нельзя ли сейчас получить такую справку от вас? - настаивал я.

 - Хорошо, принесите открытку с заполненным вашим адресом и фамилией, я отмечу утверждение и поставлю печать! - уже раздражаясь, проговорил инспектор.

 Я так и сделал. Инспектор, качая головой, унёс открытку куда-то, и вскоре появился, неся её обратно. На белой официальной открытке стояла прямоугольная печать: 'Утверждено' и дата, проставленная ручкой. А в стороне - подпись и круглая печать: 'Высшая аттестационная комиссия СССР'.

 Тут же была найдена двухкопеечная монета, и я по автомату звоню Моне в ИМАШ.

 - Моня, литавры ещё стоят у тебя?

 - А что? - совсем по-карайларски переспросил Моня.

 - А то, что подойди и ударь в них! - приказал я, - с тобой, жалким кандидатом, говорит утверждённый доктор наук!

 В трубке молчание, а затем - торжественный звук литавр.

 Я-то ожидал, что Красин, став председателем секции, если не 'завалит' мою диссертацию совсем, то промурыжит её годы. Но, как мне рассказал всезнающий Буся, Красина 'завалили' самого, как я того ему и пожелал. Но ведь Бусю, Генбома и других знакомых 'заваливали' в ВАКе и без 'помощи' Красина. Кому же я обязан тем, что меня утвердили так быстро?

 В первую очередь моему 'заклятому другу' - Илларионову. Когда в комиссию ВАК пришли целые тома стенограмм выступлений почти всех членов Совета, и бессмысленное, но злобное 'блекотанье' Илларионова, там обосновано решили, что работу достаточно подробно и пристально рассмотрел сам Совет, и нечего повторять его функции. Бусю, кстати, 'завалили' как раз потому, что у него не было ни одного выступления в прениях. Работу его Совет принял 'на ура'.

 И ещё была одна причина, о которой я узнал позже, на записи очередной передачи 'Это вы можете!'.

   Обсуждалась автомобильная тематика. Моё внимание привлёк высокий худой старик с невероятно презрительным выражением лица, одетый в засаленную куртку и необыкновенной формы картуз. Странный старик интересовался всеми представленными автомобилями, заглядывая во все щели и пробуя машины почти, что на вкус. Презрительное выражение на его лице при этом все усиливалось.

 Неожиданно я оказался в одной группе с этим стариком. Разговор зашёл о кузовах - двух и четырёхдверных, и я почему-то решил рассказать незнакомому старику известную в автомобильных кругах байку о том, как 'Москвичи' стали четырёхдверными. Вроде бы, первая модель была двухдверная, и когда её показывали Сталину, он сел рядом с водителем, а сзади разместился главный конструктор завода. Машина сделала несколько кругов по заводскому двору, потом остановилась. Сталин сидел молча и не выходил. Главный конструктор подождал немного и говорит: 'Товарищ Сталин, мне выйти нужно!'. А тот отвечает: 'Вам нужно, вы и выходите'. А ведь выйти он не может без того, чтобы Сталин вышел сам и пропустил его. А тот выходить не хочет. Вот после этого и стали 'Москвичи' делать четырёхдверными.

 Рассказывая эту историю, я заметил, что вся группа как-то настороженно слушает байку, а старик смотрит на меня с явным раздражением. 'Молодой человек', - обратился он ко мне, когда я закончил, - 'знаете ли вы, кому рассказываете эту 'лабуду?'. 'Нет, не знаю' - растерялся я. 'Так вот знайте - я и есть тот главный конструктор, который сидел позади Сталина!'

 Так я познакомился с профессором Борисом Михайловичем Фиттерманом, по его словам, конструктором первого 'Москвича'.

 А Фиттерман смотрит пристально на меня и ехидно улыбается.

 - А хотите ли знать, молодой человек, что я - ваш ангел-хранитель? - задал мне неожиданный вопрос Борис Михайлович.

 Я аж рот раскрыл от удивления - вот и встретился, наконец, с моим ангелом-хранителем в лице этого еврейского старца.

 - Мне направили вашу докторскую диссертацию из ВАК как 'чёрному оппоненту'. Знали, что я почти никому положительных отзывов не даю. А ваша работа мне понравилась. Она - смелая и ни на чью другую не похожа. Несколько преждевременная, правда, лет через пятьдесят ей бы появиться - в самый раз! Но положительный отзыв я вам дал, а сегодня и познакомился с вами лично! А вы мне байки про то, кто сидел позади Сталина, рассказываете!

 Я с благодарностью пожал протянутую Борисом Михайловичем руку, и он показался мне красивее самого Алена Делона.

 Как и следовало ожидать, я обмывал моё утверждение. В первый же день с Тамарой в ресторане гостиницы 'Националь', в том старом корпусе-коробке, что уже разрушили. Познакомился и танцевал я там с очаровательной шведкой лет четырнадцати, не по годам рослой. Та, в свою очередь, представила меня своей маме, тоже очаровательной, тоже шведке, но лет тридцати. Не успели мы по душам разговориться по-английски, как подошла Тамара, и, надавав мне подзатыльников, увела прочь. Шведские 'мать и дитя' хохотали от души.

 А назавтра выпивали мы уже в ИМАШе, в лаборатории, при закрытых дверях.

 - Что это ты всё с одной, да с одной ходишь? - недовольно спросил меня один из сотрудников Мони, давний мой приятель по имени Алик, - да ещё она и сюда повадилась ходить, 'слопает' она тебя и не моргнёт! Хочешь новую бабу - молодую, лет двадцати? - предложил Алик, - сегодня же!

 И он набросал план действий. Я звоню на работу к Тамаре, говорю, что выпиваю сегодня допоздна с друзьями и там же остаюсь на ночь. Алик звонит своей 'бабе' - тоже молоденькой девушке и предлагает встретиться, только чтобы та привела свою подругу. Встречаемся и идём на квартиру к Алику, где две комнаты - на всех хватит.

 Разгорячённые выпивкой и масштабом планов, мы пришли на место встречи и обнаружили только знакомую Алика по имени Люба. 'Моя' по имени Люда должна была скоро прийти. Алик её хорошо знал, и что греха таить, имел на неё определённые планы. Тут в его голову пришёл гениальный вариант плана.

 Он отозвал меня в сторону и спросил, нравится ли мне Люба. Получив утвердительный ответ, он раскрыл мне свой план. Мы берём в магазине чего надо, и я с Любой еду на квартиру Алика, ключ от которой он даёт мне. Сам же остаётся ждать Люду, и забирает её туда же. Но эта 'легенда' - только для Любы. На самом же деле Алик и Люда едут к нему на дачу, на своё собственное свидание. А я остаюсь с Любой и поступаю с ней, как заблагорассудится.

 Но 'хотели как лучше, а получилось как всегда'. Иначе говоря, Люба-то со мной пошла, а вот Люда идти с Аликом отказалась. Они поссорились, и Алик уехал один. Мы же с Любой, утомившись ждать друзей, стали выпивать сами. А тут позвонил Алик и сказал Любе, что он сегодня к нам не приедет, и мы можем поступать, как захотим. Я услышал только, что Люба обозвала кого-то по телефону свиньёй.

 Мы допили всё, что оставалось и легли спать. Люба произвела на меня отличное впечатление, и уже утром я предложил ей взять отпуск и ехать со мной на море. Она согласилась. Я заезжаю днём в Мамонтовку и беру свой портфель. Тёте Полли говорю, что с Тамарой всё согласовано.

   Вот тут кончается всё хорошее и начинается один кошмар. В ИМАШ, где я сидел и точил лясы с Моней, звонит Тамара и строжайше приказывает мне прибыть в Мамонтовку. Иначе - она едет к Бусе на субботу и воскресенье! А у меня на шесть вечера назначена встреча с Любой. Не зная, что и предпринять, я иду на встречу с Любой и вместо блондинки Любы ко мне подходит тёмноволосая девушка и называет себя Людой. Говорит, что Люба занята и попросила её, как подругу, провести вечер со мной. Подруга мне тоже понравилась, и я приглашаю её в квартиру Алика, благо сам Алик на даче.

   Она идёт со мной, мы почти не выпиваем, только разговариваем, а когда дело доходит до 'дела', Люда начинает собираться домой, и, несмотря на мои протесты, уходит. Я - в прострации: в Мамонтовку ехать уже поздно, одному оставаться - ох, как не хочется. Звоню домой Любе - она уже ложится спать, у неё и у Алика есть ко мне важный разговор. Она с утра едет к нему на дачу и приглашает меня заехать туда же попозже, часам к двенадцати.

 Время уже за полночь, выхожу из дома немного проветриться и привести мысли в порядок. Прохожу мимо телефонной будки и вижу - в ней стоит рослая, хорошо одетая красивая девка, почему-то босая, и пьяным голосом кричит в трубку:

 - Гиви: твою мать, дай мне Шоту! Шота - ты? А где он? Тьфу, твою мать! - плюёт в трубку и бросает её висеть на проводе.

 Я строго выговариваю ей, что так делать не следует, вешаю трубку, и замечаю, что с грузинами, да и вообще с кавказцами дело иметь опасно:

   - Тебя как зовут? - вдруг спрашивает девица с отчаянным выражением на лице.

 - Влип, - думаю я - это же курам на смех - советую не иметь дела с кавказцами, а сам - при таком имени:

 И отвечаю ей по-еврейски - вопросом на вопрос:

 - А тебя?

 - Я - Маша! - пьяным голосом отвечает девица, выходит из будки, берёт меня под руку, - пошли!

 - Куда? - в ужасе спрашиваю я.

 - К тебе, ко мне - безразлично! Мне плохо - понимаешь? - заглядывая мне в глаза, быстро говорит босая Маша.

 - Как не понять - самому плохо! - и я, взяв грех на душу, веду Машу в квартиру Алика.

 Мы выпиваем, что осталось, а осталось почти всё; Маша рассказывает мне какую-то ахинею про её любимого Шоту и 'пидораса' Гиви. Она плачет, целует меня и спрашивает - не грузин ли я, так как очень похож на её Шоту:

 Маша сама тянет меня в койку, и ведёт себя там очень страстно, приходится даже прикрывать её рот, чтобы соседей не испугать. Потом мы выпили ещё и забылись.

 Просыпаюсь я часов в шесть - Маши нет рядом. На цыпочках выхожу из комнаты, а моя рослая босоногая фея, в чём мать родила, роется в ящиках Аликиного комода:

 Вот почему Шота 'игнорирует' Машу - она же воровка! - доходит до меня.

 - Маша! - громко крикнул я, и голая леди вздрогнула и выпрямилась, - у тебя туфли украли?

 - Украли, - кивает она головой, как болванчик - украли!

 - Но разве это хорошо, - продолжаю я, - вот ты и ходишь босая! Квартира эта чужая, понимаешь ли ты, подо что меня подводишь? Ложись! - как офицер солдату, приказываю я.

 Маша забежала в 'нашу' комнату и мигом исполнила приказ.

 - До чего ж хороша девица - между делом думаю я - и красива, и страстна - а воровка! Да и проститутка, уж точно! Жалко, а какой любовницей могла бы стать!

 Утром она выпила крепкого кофе, я - чаю. Даю ей двадцать пять рублей на туфли; не итальянские, конечно, но неплохие советские купить можно. И выпроваживаю с поцелуем за дверь. Мне пора ехать на дачу Алика, а это вёрст семьдесят на электричке, а потом пешком километра четыре.

 Преодолеваю этот кошмарный путь, калитка на участке открыта, стучу в дом. Двери открывает Алик и таращит глаза от удивления:

 - Что случилось? Пожар, ограбление?

 - Да нет, с квартирой всё в порядке, а Люба - у тебя?

 Глаза у Алика вытаращились по максимуму, и он только спросил:

 - А с тобой тоже всё в порядке? Что ей здесь надо?

 Тогда я пояснил ему ситуацию, и он всё понял.

 - Девки сговорились, и решили нас проучить - пока тебя, да и мне, видимо, надо ждать подлянку! Хочешь, оставайся - погуляем, выпьем, а хочешь - иди, выясняй отношения!

 Я поблагодарил и побежал на станцию. У меня начиналось состояние лихорадочной любовной гонки, такое состояние Цвейг называл 'амок'. Что делать? Звонить Любе, выяснять отношения? Ведь мы с ней договорились ехать на море. Кто лукавит - Люба или Алик? А вдруг Люба - у Алика на даче, спряталась в доме? Тогда зачем он приглашал меня остаться?

 Еле дотерпел до прихода электрички, прибыв в Москву, наменял на вокзале двушек и принялся звонить.

 У Любы в трубку ответил мужской голос, попросил назваться. А когда я это сделал, то голос послал меня матом подальше. Мне показалось, что был он с армянским акцентом. Тогда я снова набрал номер Любы, и когда услышал его 'але?', то вслух вспомнил все самые грязные армянские ругательства. Я продолжал их вспоминать даже тогда, когда трубку повесили. Всё - Любу надо вычеркнуть!

 Меня била лихорадка. Решено - звоню Бусе.

 - Привет! - добродушно откликается Буся.

 - Позови Тамару! - прошу я.

 - Тамар - тебя! - кричит Буся, потом в трубке слышна какая-то перебранка, и Буся удивлённым голосом отвечает мне: - Не хочет подходить! Разбирайтесь сами, не впутывайте меня в свои дрязги! - уже кричит Буся и вешает трубку.

 Я в бешенстве - куда податься? И вдруг я вспоминаю - Таня! Моя самая яркая любовь в молодые - аспирантские и даже 'кандидатские' годы! Звоню.

 - Таня, я в Москве проездом, так хочу видеть тебя, как, зайти можно?

 В трубке долгое молчание, а затем Таня отвечает:

 - Хорошо, заходите, Нурбей Владимирович!

 Заметно, что она немного выпила. Бегу, лечу к Тане. Успеваю взять бутылку и цветы. Таня дома одна, но смотрит странно, говорит на 'вы'.

 - По какому случаю вспомнили обо мне? - с вызовом говорит Таня, на глазах её блестят слёзы, - узнали, что замуж выхожу?

 Я только рот открыл. Вот этого не ожидал! Хотя женщина она - молодая, красивая!

 - За кого? - интересуюсь я.

 - Ты его должен знать, - в вашем отделении ЦНИИСа работает, кандидат наук, - и Таня назвала фамилию.

 Я припомнил невысокого крепкого человека, боксёра, кажется. Чуть старше меня, а вот как звать - забыл.

 - Нурбей Владимирович, - Таня снова перешла на 'вы' и голос её стал серьёзен, - подумайте, и если у вас отношения ко мне серьёзные, то я дам ему отвод!

 Я опять остался с открытым ртом. Таня плакала, уже не сдерживая себя. Я открыл бутылку, налил ей и себе. Выпив, она успокоилась.

 - Сколько пережила, ты же ничего не знаешь! - только начала Таня, и тут раздался звонок. Таня вышла открыть дверь и вошла на кухню вместе с женихом. Жених, подозрительно глядя на меня, кивнул, и вынул из портфеля бутылку водки.

   - У тебя, я вижу, гости! - угрожающим тоном проговорил 'жених', обращаясь к Тане.

   - Брось ты, давай лучше выпьем! - предложил я и разлил мою бутылку по стаканам.

 Молча выпили. Вдруг Таня, не выдержав напряжения, разрыдалась. Жених сжал кулаки.

 - Уходите, Нурбей Владимирович, лучше уходите! - рыдая, причитает Таня, - ничего хорошего из этого всего не выйдет!

 Я только хотел спросить, из чего это 'всего' ничего не должно выйти, как получил резкий удар в челюсть. Из глаз - искры, сознание - сумеречное. Тут поднялся крик вперемежку с матом. Опомнившись, я схватился за холодильник и нанёс мой любимый удар ногой в живот обидчику-жениху. Тот падает, успев схватить меня за ботинок. А так как ботинок был без шнурков, то он свободно снялся и оказался в руках жениха. Зато нога осталась со мной. Таня обхватила жениха руками, не давая ему продолжать драку. Я осмотрелся, ухватил с холодильника непочатую бутылку водки и, хотел, было, врезать обидчику. Но потом передумал, сунул её за пояс, и как был без ботинка, так и выскочил за дверь.

 Но это уже был не я, а неразумный, одичавший зверь. Я помнил квартиру Буси - на Сиреневом бульваре и решил ехать туда.

 - Убью обоих гадов! - вертелась пьяная мысль в голове. Но всё-таки решил снова позвонить из автомата.

 - Буся, я еду к тебе! - страшным, с моей точки зрения, голосом проговорил я, - убью и её, и тебя! Ждите расплаты! - добавил я и повесил трубку.

 Таксист не хотел брать меня полу-босого с одним ботинком, но я авансом заплатил ему десятку, и тот поехал. Уже вечерело, смеркалось быстро. Я зашёл в знакомый подъезд, поднялся на третий этаж и позвонил в дверь. Никто не открывает. Прислушался - за дверью тишина, тогда я мухой слетал вниз к автомату, набрал номер Буси и повесил трубку на проводе. Снова мухой - на третий этаж к двери. Слышу, из квартиры доносятся длинные гудки. Вот сейчас поднимут, думаю, трубку, тогда я выламываю дверь и выполняю свой 'кровавый план' - режу или душу обоих! Но трубку не берут, и я в недоумении спускаюсь вниз. Куда девать себя, я сейчас взорвусь, как бутылка с карбидом в канализации!

 Мимо идут, обнявшись, трое парней, и шатаясь, горланят песни. Я подбегаю, молча кидаюсь на среднего, хватаю его за горло, пытаясь задушить. Двое других, что по краям, опешили, но потом начинают колошматить меня, чем попало. Я упал, пытаюсь встать, но тут недодушенный средний наносит мне удар ногой в живот. Я снова падаю и теперь надолго - дыхание перехватило. Трое ушли, снова обнявшись и продолжая свою песню.

 Приподнявшись, я прислонился к дереву. Нащупал бутылку - она цела и даже не выпала из-за пояса. Раскрыв рот, потрогал зубы, все вроде целы. Глаза тоже. Жизнь продолжается!

 Вдруг вижу на дороге едущий навстречу мне УАЗик. Голосую - остановился. Глянув на меня, водитель решил, было, не брать, но я его упросил.

   - Ребята, на меня напали хулиганы и избили. Довезите домой, заплачу, сколько скажете!

 Подобрали, повезли.

 - Ты хоть знаешь, на какой машине едешь? - весело спрашивает водитель, - это же 'синий крест' - скорая ветеринарная помощь!

 - Это уж точно по назначению! - нахожу я силы улыбнуться.

 Дома (у Алика, разумеется!), я помылся и завалился спать. Проснувшись, что-то в полдень, я убедился, что практически цел, даже синяков нигде нет. Порылся в старых вещах Алика, нашёл подходящие ботинки, размером, правда, побольше моих. И снова стал думать свою думу - куда податься?

 Вдруг мысль - Лора! Если, конечно, она не уехала на дачу. Звоню, с замиранием сердца слушаю гудки, и вдруг знакомый голос - сама подошла к телефону. Делаю голос повеселее и побезразличнее:

 - Лора! А ты чего не на даче?

 - Ха-ха-ха, - загадочно смеётся Лора, - а какие планы у тебя?

 - Мои планы полностью совпадают с твоими! - отшучиваюсь я.

   - Тогда приезжай! - тихо и загадочно зовёт она.

 И вот через час я звоню в знакомую генеральскую квартиру на Чистых Прудах. В портфеле у меня 'джентльменский набор' - две бутылки вина и цветочки. Лора встречает меня празднично одетая, накрашенная и надушенная, с многообещающим взглядом. В комнате на столе - праздничная закуска, включая мои любимые маслины.

 - Ах, Лора, ты, видать, тоже 'на голодном пайке'! - удовлетворённо подумал я, - тогда мы сегодня - 'два сапога пара'!

 Ничего другого мне сегодня и не надо было - всё происходящее в уютной и такой знакомой комнате Лоры было пределом мечтаний. 'Хорошо, что не удалось убить вчера Бусю и Тамару!' - философски размышлял я, лёжа с Лорой, уже удовлетворённый.

   А в понедельник утром мы с Лорой, как два голубка, вместе явились на работу в ИМАШ. Звонит телефон, и я привычно беру трубку.

   - Алё?

   На том конце пауза и после неё такой любимый низкий голос:

 - Ты в порядке?

 - А что? - как обычно, 'не по-русски', ответил я.

 - А то, что мы с Бусей сидели в кустах и всё видели. Как ты в одном ботинке с бутылкой водки за поясом гонял вверх-вниз по лестнице, как напал на чужих ребят, как они тебя отмутузили, и как тебя забрала ветеринарная помощь! Что с тобой, чего ты хотел?

 - Убить вас обоих хотел за прелюбодеяние, - с сожалением вздохнул я, - но, видишь, не вышло!

 Мы помолчали.

 - А теперь, - перешла на приказной тон Тамара, - немедленно приезжай во ВНИИТоргмаш, я хочу показать тебя народу, а то тут идут слухи, что ты меня бросил.

 - Надо же, в Москве-мегаполисе, а слухи разносятся мгновенно, как в какой-нибудь Обояни! Однако, бегу! - полностью осознавая своё поражение, покорно сообщил я, и, поцеловав Лору, 'почапал' в чужих ботинках во ВНИИТоргмаш.

 Первым делом Тамара завела меня к Бугру, и, подтолкнув вперёд, сообщила:

 - Слышь, Бугор - эта пьянь и рвань вернулась!

 Бугор незаметно подмигнул мне, я тем же макаром ответил ему, и меня повели дальше. Тамара заводила меня в разные комнаты и кабинеты, где сообщала одну и ту же новость, иногда добавляя:

 - А кто-то говорил, что эта пьянь и рвань меня бросила!

 Тамара немедленно оформила отпуск и повезла меня в Мамонтовку. Появиться перед 'тётей Полли' было для меня пуще ножа в печёнку, но я вытерпел и это.

 - Проси у тёщи прощения! - похлопывая меня по темечку, приказала Тамара.

   - Простите великодушно, больше не повторится! - скосив глаза и испуганно мигая, пролепетал я любимую фразу лаборанта Славика.

   - Да ну вас всех к лешему! - отмахнулась тётя Полли, и я, кажется, был прощён.

 Мы хорошо выпили, попели немного в два голоса и легли спать.

 - Нет, гулять, конечно, хорошо, но дома лучше, спокойнее! - успел подумать я, уже засыпая после исполнения гражданско-супружеского долга.

  

  

   Одесса

  

 Я предложил Тамаре поехать на море в Одессу, вернее рядом - в Ильичёвск, к Феде Кирову, который постоянно приглашал меня в любом составе. Его жена Лера была демократичной женщиной, тем более Федя сказал ей, что Тамара моя жена.

 Встреча в Ильичёвске была блестящей - вечером к нашему приезду стол был уже накрыт, а в качестве выпивки преобладало шампанское. Поддав, как следует, мы уже почти ночью всей компанией отправились купаться на море.

   Меня всегда поражали беспечность и безрассудство нас - русских людей. Едва держась на ногах, мы чуть ли ни на четвереньках, как черепахи, заползли в море. Хорошо бы, как черепахи морские, а то - как сухопутные, мы тут же стали тонуть. Я только и делал, что вытаскивал на берег уже почти захлебнувшихся Тамару и Леру, да и Федю пришлось долго толкать к берегу, так как прибой не позволял ему выплыть. И это всё в кромешной тьме. Я аж отрезвел с перепугу.

 По утрам я чаще всего ходил с Федей в его лабораторию - маленький домик на самом берегу моря. Там мы быстро решали возникающие научно-технические вопросы, и, оставив сотрудников работать, шли купаться. К этому времени к нам присоединялись Лера и Тамара. Вечером же мы занимались одним и тем же - выпивали в квартире или, что было романтичнее, 'в хижине дяди Феди', как мы прозвали лабораторию на берегу моря.

 Фёдор очень любил Одессу, и мы часто наезжали туда. Мне Одесса не понравилась - люди там грубоватые, говорят очень громко, готовы обмануть тебя всегда и во всём. А женщины вообще ведут себя совершенно беспардонно.

 Идём как-то всей компанией по пляжу, ищем место, где бы приземлиться. Видим - под большим зонтиком выпивает какая-то компания. И вдруг от компании отделяется и неровной походкой направляется ко мне жгучая брюнетка моего возраста в купальном костюме. Она машет рукой - остановись, мол.

 Я стою в плавках и жду, что же будет дальше. А дама подошла, оценивающе оглядела меня с головы до ног и прокричала своей компании:

 - Послушайте, этот чудак мне очень даже понравился!

 И не обращая внимания на стоящих рядом Тамару и Леру, обнимает меня за шею и целует взасос. Я чуть губ своих не лишился от этого засоса - дама видимо, решила взять у меня пробу желудочного сока на кислотность. Я вырывался, как мог, и освободился только с помощью наших женщин. А одесская львица, помахивая окороками, снова пошла к своим под зонтик.

 Или другой пример. Зашли мы как-то в этот хвалёный 'Гамбринус', что на Дерибасовской. И что в этом 'Гамбринусе' находили Куприн, или кто-то там ещё, и восторгались им? Грязный подвал, пропахший прокисшим пивом и сигаретным дымом. С трудом нашли столик, смахнули с него рыбьи скелеты и чешую, поставили свои кружки и положили раков. И тут же появляется фурия с грязной и мокрой тряпкой, обзывает нас 'скотобазой', утверждает, что место нам не здесь, а 'под Привозом'. А затем начинает своей ужасной тряпкой вытирать столик, задевая наши кружки и наших раков. Я заметил, что у неё поранены почти все пальцы правой руки; пальцы были перевязаны грязными бинтами, а поверх них были надеты резиновые напаличники, похожие на детские презервативы. Вы после такого зрелища и такой встречи пришли бы снова в 'Гамбринус'? Вот и я говорю:

 Но настоящим шедевром нашего застолья в Одессе был вечер в ресторане, что на Морвокзале. Ресторан большой, красивый, стоял на сваях над морем. Выпили, конечно, неплохо, но чуть больше нормы. Я сижу, отдыхаю, Федя танцует с Лерой, а Тамара - с каким-то хмырём. Вдруг ко мне подкатывает наша официантка, толстая женщина лет пятидесяти и огорошивает меня:

 - А вы знаете, что ваша жена вот там целуется с каким-то чудаком, - и официантка пальцем указывает куда-то вглубь ресторана, - а я-то думала, что она интеллигентная женщина!

   Я взбесился - нашла, где свои пьяные замашки демонстрировать! Обнаружив Тамару с этим хмырём, я влепил ей пощёчину и, ухватив её за край декольте платья, вырвал полосу до самого подола. Платье так и упало с её плеч под аплодисменты присутствующих. Хмыря - как ветром сдуло. А Тамара, оказавшись в нижнем белье, не осталась в долгу - хватает с чужого стола пустую бутылку, и яростно разбивает её об мою голову. Крик, шум: Прибегает наша официантка и требует оплаты по счёту, прежде чем нас заберёт милиция.

 Лера подколола платье Тамары неизвестно откуда взявшимися булавками, Федя вытер у меня с головы кровь, и мы, расплатившись, стали собираться уходить. Официантка провожала нас со словами: 'А я думала, что вы такие интеллигентные люди!'

 Вышли мы на площадь у морвокзала на остановку такси в весьма агрессивном настроении. Впереди нас в очереди была лишь одна компания, тоже четыре человека - пожилая еврейская чета и, видимо, их дети - мужчина и женщина нашего возраста.

 Такси долго не было, и 'антисемит' Федя стал приставать к пожилой чете (как оказалось, они отмечали 'круглую' годовщину своей свадьбы), обвиняя их во всех бедах, в том числе и в отсутствии такси. В препирательства включились наши дамы и молодой еврей. А пока они ругались, я тихонечко отвёл молодую еврейку за щиток с каким-то объявлением, и мы затеяли с ней поцелуйчики, всё более увлекаясь этим занятием. Я до сих пор помню стремительно меняющееся выражение её иссиня-чёрных глаз - сперва гневное, потом испуганное, затем восхищённое, а под конец - какое-то мученическое.

 Но тут крики с остановки такси прервали наше занятие, и мы побежали на помощь в разные воюющие лагери.

 Посреди площади на спине лежал Федя, его пытались ударить ногами молодой и старый евреи, а Лера, размахивала сумкой на ремне, отгоняя их от мужа. Тамара и старая еврейка растаскивали драчунов. Наконец, Федя поднялся и накинулся на обидчиков. В этот момент из одноэтажного здания морской милиции, расположенной на площади над самой кромкой воды, выбежали милиционеры и потащили всех дерущихся 'до себя'.

 А мы с молодой еврейкой припоздали, и нас не забрали. С грустью, взглянув на щит, за которым нам так было хорошо, мы забарабанили в двери милиции - наша гражданская совесть взяла верх.

 Вышедший милиционер пытался нас отогнать, но мы решительно заявили, чтобы нас тоже 'забрали', ибо мы принадлежим к арестованным противоборствующим сторонам.

 Сперва допрашивали еврейскую бригаду - с ними было всё ясно, это была явно потерпевшая сторона. Затем их выпустили в предбанник и запустили 'агрессоров', то есть нас. У меня единственного с собой был паспорт, и я, помахивая им, подошёл к столу первым.

 - Фамилия! - строго спросил лейтенант, составлявший протокол.

 - Гулиа, - ответил я, на что раздался весёлый гогот милиционеров.

 - Это не твоим ли именем назван наш флагман сухогрузов? - сказал лейтенант, указывая куда-то вверх.

 Под потолком комнаты было длинное окно, в которое ясно было видно название пришвартованного корабля: 'Дмитрий Гулиа'. Я, конечно же, знал о таком корабле, и даже был знаком с его капитаном. Этот корабль был назван в честь моего знаменитого деда.

 Стараясь не волноваться, я сказал, что корабль назван не моим именем, но фамилией уж точно моей, ибо Дмитрий Гулиа - мой родной дедушка.

 - А если я сейчас позвоню капитану и спрошу о тебе - он подтвердит?

   Я ответил, что обязательно подтвердит, так как мы с ним хорошо знакомы - и я назвал имя, отчество и фамилию капитана.

 Лейтенант захлопнул журнал протоколов, приветливо посмотрел на меня и предложил всем нам присесть.

 - И чего вы связались с этими:! Лейтенант не стал вслух называть их обобщающим оскорбительным названием. Затем встал, вышел в предбанник и громко сказал: 'Все свободны! И чтобы не хулиганили больше!' И, снова зайдя в комнату, он уже обратился к нам: 'А если вам была нужна машина, зашли бы к нам, и мы вам помогли бы!'.

 Лейтенант вышел на площадь, где бедные евреи продолжали ждать такси. Он остановил первую проезжавшую мимо 'Волгу', властно сказав водителю: 'Отвезёшь их, куда скажут!' - и записал номер машины. Мы сердечно попрощались с милиционером, а бедные евреи с тоской провожали нашу машину взглядами. Я помахал рукой молодой еврейке.

 - Пусть вообразит, что с начальником целовалась! - горделиво подумал я, и эта мысль согрела мне душу.

 Водитель попался говорливый. Он горячо поддержал взгляды Фёдора на то, кто виноват в убывающем количестве такси в Одессе, а также в других наших бедах, включая отсутствие воды 'в кране'. А когда мы проезжали по длинной одесской улице 'Цвинтер', он спросил нас, знаем ли мы в Одессе улицу, по одну сторону которой сидят, по другую - лежат, а посредине - едут? Оказывается, это и есть улица 'Цвинтер', по одну сторону которой - сплошные тюрьмы, а по другую - кладбище. И сама улица от этого последнего и получила своё название, ибо 'Цвинтер' по-украински и есть кладбище. Так весело мы доехали до дома Фёдора в Ильичёвске.

   Тамара взяла отпуск на месяц, а у меня отпуск - двухмесячный. Правда, я почти две недели отпуска провёл в Москве в различных загулах, но на недельку я оставался 'не у дел'. И я решил хоть последнюю неделю отпуска побыть добрым семьянином. И сделать это надумал так.

 Родители моей жены Лили поменяли свой тбилисский дом на дом в городе Дунаевцы, Хмельницкой области. А это недалеко от Одессы. Вот и договорились мы, что Лиля на обратном пути заедет в Одессу, и мы погостим у Фёдора и Леры. А по легенде, я, сперва заеду к Фёдору один, чтобы разобраться с ним в научно-технических вопросах, а числа 15 августа Лиля подъедет в Одессу, я встречу её и отвезу в Ильичёвск.

 Получилось так, что поезда в Москву и из Хмельницкого чуть ли ни встречались на вокзале Одессы. Тамара знала о прибытии Лили, а та про Тамару, конечно же, нет. Кое-как я проводил одну и встретил другую - тоже очкастую блондинку, так что они едва не столкнулись лбами.

 Но сюрприз ждал нас в Ильичёвске дома. У Фёдора оказался в гостях начальник Ильичёвского порта, который и при Тамаре часто заглядывал на огонёк, и был знаком с ней, как с моей женой. Когда мы с Лилей приехали, начпорта, увидев Лилю, поздоровался с ней, как со старой знакомой. А Фёдор учтиво так начинает их знакомить. Лиля протягивает руку, а начпорта сердится:

   - Вы что, все разыгрываете меня, что ли? Я же с супругой Нурбея Владимировича давно знаком. Ну, подтвердите же хоть вы, Тамара! - взмолился начпорта.

 - Ах, Тамара! - зашипела Лиля и бросилась догонять меня вокруг стола. В отличие от 'хилой' Тамары, гимнастка Лиля живо догнала меня и, как обычно, располосовала мне лицо. Начпорта так ничего и не понял, ведь Лиля с Тамарой были внешне очень похожи, но звали их, конечно же, по-разному.

 Конфликт был вскоре улажен, мне смазали царапины йодом, и мы все весело сели за стол пить за прибытие Лили. Начпорта периодически вздрагивал, и как бы в шутку, приговаривал:

 - Как это я вас сегодня разыграл, а?

  

   Сексуальный домушник

  

 В Курске меня после утверждения доктором 'зауважали' ещё больше. Многое прощали, например, избыточное 'жизнелюбие' (в смысле вина и женщин), но были вещи, за которые я всё же подвергался критике.

 Пару раз в год, кажется к 1-му мая и к 7-му ноября (если кто не помнит - это великие пролетарские праздники) подводились итоги 'социалистического соревнования' (поясняю - это 'муть голубая'). Победившая в соревновании кафедра награждалась денежной премией.

   Я, как человек аналитического ума, решил разузнать, откуда 'ноги растут' у этого премирования. Насчет аналитического ума я это не зря сказал. Студенты нашего института придумали стишок, за который ректорат и партком ругали в Обкоме Партии:

   'Ума нет - иди в Пед,

   стыда нет - иди в Мед,

   любишь навоз - иди в Сельхоз,

   ум аналитический - иди в Политехнический!'

   Поясняю - в Курске было четыре вуза - педагогический, медицинский, сельскохозяйственный и наш - самый 'аналитический' - политехнический. Ректорат и партком, получив 'втык' за 'чванство', боролись против этого стишка. Но, видимо, недостаточно, так как он был намалеван даже на фасаде института краской из аэрозольного баллончика. Так как я преподавал именно в политехническом, то сомнения насчет моего аналитического ума меня не глодали.

  Уж если я упомянул о парткоме нашего вуза, продолжу, что секретаря парткома звали Володей. Он был моим сотрудником, работавшим на нашей кафедре доцентом, и более того - моим другом. Лиля его хорошо знала по постоянным застольям у нас на квартире - сказывалась территориальная близость к нашему 'аналитическому центру'.

   Когда Володю выбрали секретарем парткома, то 'обмывать' назначение пришли, естественно, к нам. 'Старый' коммунист Роман Горин, сам Володя, еще пара 'проверенных' коммунистов, и я, как представитель беспартийных, уже сидели за столом, когда в разгар веселья, домой заявилась Лиля.

 - Опять пьянка, - возмутилась она, и применила 'удар ниже пояса', - я в партком буду жаловаться!

   Гомерический хохот всей нашей честной компании озадачил её.

 - Зачем в партком, - давясь от смеха, перебил её Володя, - жалуйся прямо мне, я с сегодняшнего дня - секретарь парткома!

 - Ты - секретарь парткома? - изумилась Лиля, - пропал институт - все сопьются!

   Но она ошиблась - все не спились. Даже из присутствующих за столом никто не спился. Но Володя выдал мне индульгенцию:

   - Пока я секретарь парткома - можешь не вступать в партию, я тебе и так доверяю!

   - Спасибо тебе, Володя, спасибо! Скольких унижений я избежал, не вступив в партию и на этот раз! Высший Разум, казалось, уберегал меня от вступления в то, во что вступать не надо!

 Но вернёмся к моему аналитическому уму. Я разузнал, что очки для премирования по итогам соцсоревнования подводит так называемая АСУ (автоматизированная система управления), где имелись электронные вычислительные машины. Познакомившись с этой АСУ, я увидел, что там сидят нормальные, пьющие люди с развитым чувством юмора. Работники, а особенно, работницы этой АСУ так в шутку говорили про себя: 'Я с АСУ!', что получалось очень смешно, особенно, если произносить эти слова слитно. Они и рассказали мне, что надо делать, чтобы законно занять первое место.

 Например, защита докторской диссертации оценивалась в 3 балла, кандидатской диссертации в 2 балла, а научная статья и лекция для студентов в общежитии в 1 балл. Три лекции в общежитии и докторская диссертация - как говорят, 'две большие разницы'!

 За зданием института стояли три студенческих общежития. Мы - сотрудники кафедры - вечером ходили по блокам, где по 4 комнаты, и 'выгоняли' студентов в коридор на 'митинг'. Ну, и проводили политбеседу типа 'вопрос-ответ'. Например, про американского президента тех времён Джонсона, не очень дружественного к нашей великой родине - СССР.

 Вопрос: Как зовут собаку Джонсона?

 Никто не знает, все в смущении. А мы строго поясняем:

   - Собаку-Джонсона зовут Линдон!

 Смех, веселье.

 Староста блока расписывается в нашем журнале о проведении лекции, и мы идём дальше.

 Так мы прочитываем до сорока лекций за 'отчётный' период. А в результате - первое место и около двухсот рублей премии. С лихвой хватает, чтобы славно отметить премию всей кафедрой в ресторане 'Октябрьский'.

 Пили только шампанское - это тогда считалось высшим шиком. И однажды я, открывая бутылку шампанского, вылетевшей пробкой разбил стеклянный витраж на потолке. Прибежал мэтр, чуть нас не выставили, как хулиганов. Обошлись денежным штрафом. Об этом случае не забывайте, мы ещё о нём поговорим!

 А теперь о 'критике'. Обиженные 'завы' других кафедр, прослышав о наших подлогах с лекциями, написали коллективную жалобу ректору, и что ещё хуже - в Обком Партии. Опросили студентов, а те и рассказали про 'собаку-Джонсона'.

 Прихожу на кафедру - записка: срочно вызывает ректор. Не подозревая ничего плохого, поднимаюсь, захожу к нему в кабинет, сажусь напротив. Ректор улыбается, но какой-то недоброй улыбкой.

 - Итак, Нурбей Владимирович, как зовут собаку Джонсона? - вкрадчиво спрашивает ректор.

 - Мы всё - честно! - разволновался я, сразу поняв, в чём дело, - это только эпизод, лекции читали честно!

 - Да здесь студенты были, всё рассказали про эти лекции! Совесть у вас имеется - сорок таких лекций 'прочитать'!

 Я понял, что признавать подлог нельзя. Нужно защищаться, как только можно.

 - А что, языком сатиры и юмора уже нельзя бороться с империалистами? - не веря самому себе, сопротивлялся я.

 - Ах, языком сатиры? А то, что меня в Обком вызывали и требовали уволить авантюриста-Гулиа, ты знаешь?

 Ректор перешёл на 'ты', это - плохо, успел продумать я, и был прав. Ректор сорвал с себя галстук и разорвал ворот рубашки. Он задыхался от гнева.

 - Ну, уволю я тебя, а кому плохо сделаю? Квартиру тебе уже дали, отобрать невозможно. А число докторов в ВУЗе сразу упадёт вдвое и их средний возраст во столько же раз вырастет. Кого я накажу - тебя? Нет, себя же самого! Ты себе место найдёшь, в ту же Москву уедешь, как 'обиженный'. А я где нового доктора наук разыщу?

 Крик был такой, что в кабинет вбежала секретарша. Ректор в этот момент уже сорвал с себя пиджак и топтал его на полу ногами. Секретаршу тут же, как ветром, сдуло.

 - Как мне поступать? - спросил меня чуть успокоившийся ректор, - топтание пиджака, оказывается, здорово успокаивает.

 - Объявите мне выговор, ведь это - первое официальное нарушение! - быстро посоветовал я ректору, - но поберегите себя, что я буду делать, если вы из-за меня умрёте от инфаркта?

 - Хорошо, - примирительно сказал ректор, - только если надумаешь снова что-нибудь вытворить, приди сперва сюда, посоветуйся! Пьёшь, со студентками трахаешься, а тут ещё - подлогами начал заниматься! Тоже мне - наука! - и взглянул на моё улыбающееся лицо, он заорал снова, - ты что, смеёшься надо мной, - вон из кабинета!

 Я выбежал из кабинета, давясь от истерического смеха - я не мог перенести зрелища - ректор, топчущий свой пиджак. Прошмыгнув мимо изумлённых людей в приёмной, я забежал в кабинет секретаря парткома, чтобы отдышаться.

 Володя был в кабинете один. Стенка его кабинета была смежной со стенкой кабинета ректора, крик донёсся и туда - Володя сидел встревоженный. Я отдышался, успокоился и рассказал об инциденте у ректора.

 - Да я тебя хотел раньше предупредить - пишут, сволочи, друг на друга, а на тебя - тем более! Хотел всё внутри удержать, но в Обком написали, гады!

 - А откуда у ректора сведения о студентке? - поинтересовался я у Володи, который давно был в курсе дела.

 - Тоже пишут - и мне, и ректору! Ты только послушай, о чём люди пишут! - и Володя вынул из раскрытого сейфа лежавший сверху листок.

 'В партком КПИ от члена КПСС доцента кафедры 'Химия' (фамилия, имя, отчество)

   Заявление

 Прошу принять меры партийного взыскания к моему супругу, члену КПСС (фамилия, имя, отчество) за его некоммунистическое отношение к семье. Довожу до сведения парткома, что он меня до этого не ласкает, а после этого не благодарит.

   С коммунистическим приветом - подпись'.

   - Нет, ты только представь себе, - у Володи от волнения затряслись руки - как он должен благодарить её после этого, - падая на колени и отбивая поклоны, запричитал Володя:

   - Спасибо тебе, что дала мне правильно, по партийному! - Так, что ли?

   Я никак не мог припомнить женщину с кафедры химии с такой фамилией.

   - Да, такая невзрачная, полная блондинка, лет сорока пяти - волосёнки жиденькие, платье всегда коричневое:Ты такую не стал бы и запоминать, на что она тебе, когда у тебя есть красавица - Томочка!

 Мне объявили выговор без занесения в личное дело. Но, видимо, этот выговор меня ничему не научил, потому, что я затеял новое дело, которое число писем в партком должно было увеличить на порядок.

 Получилось так, что я влюбился. Да, да - в очередной раз. В очередной раз в Тамару, и в очередной раз в преподавательницу английского языка. Моя самая первая Тамара преподавала английский на филфаке МГУ.

 Мне часто приходили отчёты от д-ра Рабенхорста из Университета Гопкинса в Сильвер-Спринге, США. Я отдавал их переводить на кафедру иностранных языков, для чего взял на хоздоговорную тему опытную (а может, скорее, красивую) преподавательницу.

 Как настоящий педант, я не отступил от своего стандарта: 160х55, моя ровесница, крашеная блондинка в очках. Сперва мы подолгу засиживались за редактированием переводов у меня в кабинете, и успели убедиться во взаимной симпатии. А затем, когда Лиля в очередной раз уехала во Львов с процентовками, я попросил у Тамары разрешения зайти поработать к ней домой. Я знал, что она разведена с мужем. Посмотрев на меня внимательно, она переспросила:

 - Можно ли вам зайти ко мне домой? - и ответила загадочно, - вам, Нурбей Владимирович, всё можно! Только предупреждаю, вам у меня не понравится!

 Жила Тамара в самом центре Курска - рядом с Обкомом Партии, на крутом берегу реки Тускарь, правда до самой реки было далековато.

 Мы договорились о встрече. Я положил в портфель 'джентльменский набор' и встретил Тамару у входа в Обком. Она проводила меня дворами до своего полутораэтажного дома старой постройки. Комнатка её оказалась в полуподвале с окном, выходящим во двор.

 - Подождите здесь, я зайду сама и открою вам окно. Вот так, придётся по-партизански! - огорчённо предупредила она.

 Мне такое проникновение в жильё показалось хоть и романтичным, но странным. Открылось окно, подоконник которого чуть выступал над землёй, к окну из комнаты был придвинут стул, и я, оглядевшись по сторонам, шмыгнул внутрь.

 Комнатка была маленькая, подоконник - в уровень груди, а окно - высокое, под потолок. Оказалось, что эта квартира Тамары - коммунальная, в ней жили ещё две семьи, одна из которых - пожилая пара, вызывала наибольшее опасение у Тамары. Женщина была смирная и тихая, а вот её гражданский муж - выпивоха и скандалист.

   Квартира была без удобств, вода во дворе, туалет деревянный с выгребной ямой. Вот так и жила рафинированная интеллигентка-филолог с оксфордским произношением. Сам я в Оксфорде, правда, не бывал, но так говорили коллеги Тамары.

 Чтобы отличить эту Тамару от предыдущих, скажу, что фамилия её (по мужу) - Хвостова, а отчество - Фёдоровна. Интересный народ - куряне, они букву 'ф' произносят как 'хв', а словосочетание 'хв' - как 'ф'. Слово 'хвост' они сплошь и рядом произносят как 'фост', поэтому фамилию Тамары они часто произносили как 'Фостова', а отчество - как 'Хвёдоровна'.

 Насчёт своего мужа и его фамилии Тамара вспоминала с иронией. Он был журналистом по профессии и работал в одной из местных курских газет.

 - Графоман, как и его предок - поэт граф Хвостов, - вспоминала о нём бывшая жена, - на все текущие события отзывается в своей газетке заметками, часто даже стихами. Помните стишок графа Хвостова, посвящённый какому-то наводнению:

 'И сотни крав лежали навзничь, ноги вздрав!'

   Вот и мой бывший благоверный - Гелий Афанасьевич Хвостов, пишет в том же духе!

 Но вернёмся к моему проникновению в комнату через окно. Спрыгнув со стула, я тут же отошёл от него, пока Тамара не зашторила окно плотной портьерой. Только тогда она включила свет, и мы сели за стол. Посидели с бьющимися от волнения сердцами пару минут, а потом я выставил 'джентльменский набор'. Тамара тоже достала кое-что из холодильника, и обычный для подобной 'тайной вечери' пролог начался.

 Мы почему-то спешили выпить, наверное, чтобы набраться храбрости. Был и брудершафт, с переходом на 'ты', был тост за любовь (тот, который 'до брака, после брака', и т.д.), за успех безнадёжного дела, а под конец - мопассановский шедевр с 'братским' разделом вина.

 Я понял, что Тамара Фёдоровна - женщина повышенного темперамента, и что она уже давненько одна. Блондинка-то она блондинкой, а едва заметные тёмные волоски на верхней губе о чём-то говорили. Вино кончилось, и Тамара нервически спросила, снова переходя на 'вы':

   - Теперь вы что, пойдёте домой?

 - Нет, - отвечал я, - жена уехала в командировку, и я могу не идти домой. Дети уже взрослые, лягут спать сами.

 Тамара с удовлетворением восприняла эту информацию и как-то поспешно предложила:

 - Тогда давайте же спать! - и мы как-то неинтеллигентно, в спешке, подминая друг друга, завалились на застеленную постель. Оказалось, что я не ошибся в оценке темперамента Тамары.

   Потом уже, когда мы успокоились и, лежа, отдыхали в постели на раскиданном белье, Тамара, неожиданно рассмеялась и рассказала мне анекдот:

 - Вопрос: что делают мужчины после полового акта? Ответ: пять процентов выпивают, пять процентов закуривают, а девяносто - бегут к жене домой. Ты к какой категории относишься? - спросила меня моя новая любовница.

 - Пока - к первой, было бы что выпить! - степенно ответил я.

 Выпить нашлось - Тамара оказалась запасливой. Спать, в прозаическом понимании этого слова, мы легли только под утро. Я как-то забеспокоился, и это не ускользнуло от Тамары.

 - Хочу предупредить - ты сам ночью с туалетом не разберёшься, да ещё когда в темноте будешь влезать в окно обратно, за домушника могут принять! У нас осталось достаточно пустых бутылок, а утром мы их выкинем на помойку. Она-то рядом! - вздохнула Тамара.

 - Отвернись только! - попросил я её.

 Бутылки были укупорены их же 'родными' пробками и поставлены в угол.

 - Только не позабудь утром о содержимом бутылок, не попробуй этим опохмелиться! - серьёзно предупредила Тамара.

 - Я вообще не опохмеляюсь! - так же серьёзно ответил я, и мы улеглись спать.