Я серьёзно увлёкся Тамарой, можно сказать, даже влюбился в неё. Интересно, что её коробило моё имя, и она называла меня 'Ник', точно так же, как и моя предыдущая Тамара-англичанка из МГУ.

 Приехала из Львова Лиля, и я, чтобы оправдать свои опоздания домой, рассказал, что хожу в зал штанги на тренировки. Причём, чтобы наверстать упущеное, тренируюсь каждый день. А прихожу 'выпимши' потому, что 'отмечаемся' с ребятами после тренировок - традиция!

 Уходя на встречу с Тамарой, я брал с собой полотенце, тренировочный костюм, штангетки и пояс, а уже на улице дополнял всё это 'джентльменским набором'. Вечером же у Тамары я слегка смачивал водой свой костюм ('пропотел на тренировке'), обильно смачивал полотенце ('вытирался после душа') и приезжал домой. Иногда, когда я забывал увлажнять реквизиты у Тамары, мне приходилось это делать на улице.

 Декан строительного факультета, мой приятель Толя Чижов, однажды утром, полушутя-полуозабочено рассказывает мне:

 - Еду под полночь мимо здания Обкома Партии и вижу: у водопроводной колонки стоит завкафедрой профессор Гулиа и, поставив портфель на сугроб, стирает под колонкой полотенце, тщательно выкручивая его. Нурбей, ты в порядке, или нужна помощь?

 Отвечать мне было нечего - даже самая буйная фантазия не могла подсказать мне ничего путного.

 Так продолжаться долго не могло, и 19 ноября вечером Лиля выгнала меня из дома. Я три раза переспросил её: 'Что, мне действительно уходить?' И она трижды подтвердила мне: 'Да, уходи, мне надоело!'

 Я, как был в спортивном костюме, накинув куртку, вышел из дома и поспешил к Тамаре. В голове был сумбур - неужели я взаправду, насовсем ушёл из дома, бросил жену и детей? А потом понял, что это раньше следовало сделать - между нами уже давно не было никакого взаимопонимания. Малейшее разногласие сразу же перерастало в ссору с царапаньем 'физиномордии' и обливанием меня вином, чаем, щами: Естественно, я заслуживал всего этого, но жить с семьёй я просто физически не мог. Как кот, которого вздумали бы кормить фруктами - просто подох бы, и всё!

 У меня были совершенно другие представления о семейной жизни, и, по правде говоря, я в ней разочаровался. Но семью бросить не решался - думал, что так им будет хуже. Всё это было ошибкой - почувствовав несоответствие моего с женой менталитетов, надо было разбежаться немедленно!

 Весь в этих мыслях я взволнованно шёл по улице Ленина, направляясь к Красной площади (да, есть такая в Курске тоже!), как вдруг яркая вспышка и пушечный грохот чуть не лишили меня сознания. Голова пошла кругом, и я схватился за дерево, чтобы не упасть. Что это - война, взрыв, глюки?

 Нет, нет и нет - всё объяснялось гораздо проще. Сегодня, 19 ноября - День Артиллериста, и страна салютовала своим героям. А невзначай она салютовала ещё одному герою, нашедшему в себе силы, наконец, сделать решительный мужской поступок, прекративший садо-мазохизм в семье. И этот герой - я!

 Одним словом, пришёл я под праздничный салют к Тамаре, а на душе отнюдь не празднично - не нанёс ли я им, 'брошенным', вреда ради своего благополучия? Опять - дурак, хотя и профессор! Да разве справедливо основывать чьё-нибудь благополучие на угнетении или принуждении другого? По современным понятиям - нет!

 Если ты такой уж благородный - помоги материально, а не своим унижением и рабством. Так что могу дать совет, который может кому-то и не понравиться: если нет вам счастья в семье - уходите немедленно, не поражайте семью плесенью лжи, лицемерия и ненависти! Но материально - семью обеспечьте и сполна, чтобы не причинить оставшимся без 'кормильца' ущерба. Как на Западе, чего тут нового выдумывать-то?

 Вскоре мы развелись через суд. А после суда забежали 'отметить' развод в ресторан 'Соловьиная Роща', где и попробовали второй раз в жизни красное шампанское - белого не оказалось. Первый раз дефицит белого шампанского у нас был после регистрации брака в Тбилиси, и мы пили красное. А второй раз - при разводе! Теперь я за версту обхожу красное шампанское, видя в нём что-то зловещее.

 Через неделю Лиля занесла мне на кафедру мой цивильный костюм и разные другие мелочи. А то я читал лекции в спортивном костюме. Кожаное 'комиссарское' пальто, с которым в моей жизни было столько связано, и на поясе которого я чуть было ни повесился, жена мне не отдала - оно пошло детям на куртки. А вскоре меня выписали из полученной мною же квартиры, а куда - неизвестно, видимо 'в связи с переездом на новое местожительство'.

 Забегая вперёд, доложу вам, что в те годы выписаться из квартиры 'в никуда' приравнивалось к гражданской смерти. Я никуда больше не смог бы прописаться по той причине, что до этого я нигде не был прописан. Значит меня, как 'вещи без места для неё', просто не существует. Аристотель смеялся над пустотой, как над 'местом, без помещённых туда тел'. Советская власть издевалась над непрописанными, как над 'телами без мест, где они помещаются'. Спас положение мой друг - проректор по хозяйственной части с музыкальной фамилией Алябьев, фиктивно прописавший меня в общежитие института.

 Одним утешением для меня было тогда присвоение пресловутой ВАК мне учёного звания профессора механики.

 Кстати, насчёт звания профессора. Получив докторскую степень, я тотчас подал в ВАК документы на звание профессора, иначе мне не повышали оклад. А вскоре из этой милой организации пришло письмо, что мне отказано в присвоении звания (запомните: учёную степень 'присуждают', а звание - 'присваивают'!), за нарушение такого-то пункта, такого-то Положения ВАК. А такого Положения в Учёном Совете вообще не оказалось.

 Еду в Москву, прибегаю в ВАК - в чём дело? Симпатичная девочка лет восемнадцати из секретариата взяла в руки Положение и, водя карандашом по пунктам, нравоучительно сказала мне: 'Читайте!'.

 'Документы должны представляться в ВАК в коленкоровом переплёте:'

   - Да я же именно в коленкор их переплёл! - искренне возмутился я.

 - Читайте, читайте! - перебила меня девочка, - какие же вы нетерпеливые!

 - ': светлых тонов' - дочитал я.

 - А у вас коленкор - синий! - констатировала девочка.

 - Голубой! - возмутился я.

 - Сами вы голубой! - разозлилась девочка, но тут же извинилась, заметив мою реакцию, - я не то имела в виду!

 Поняв, что спорить бесполезно, я спросил, почему же в Советах нет этого Положения.

 Девочка отошла, видимо, к начальству, а потом подошла снова и смущённо ответила:

 - Видите ли, мы забыли разослать это новое Положение по институтам. В ближайшее время разошлём.

 Я чуть ли ни на коленях выпросил у девочки моё дело 'на часок', оставив свой паспорт. Стремглав я бросился в ближайшую переплётную мастерскую, оказавшуюся подозрительно близко от ВАК. Хитрый переплётчик сказал мне, что работы много и велел позвонить через недельку-другую.

 - Я приехал из Петропавловска-Камчатского! - взволнованно врал я, - сделайте, пожалуйста, сейчас, сколько с меня! - выпалил я одной фразой.

 Переплётчик долго смотрел то на дело, то на меня, и назвал десятикратную сумму. Я тут же заплатил деньги и попросил поставить коленкор посветлее.

 - Да тут мы специально белый коленкор приобрели, - улыбаясь, пояснил переплётчик, - ваш брат-учёный сейчас косяком сюда ходит!

 Возвращая дело в белоснежном переплёте, я поинтересовался у девочки, зачем им коленкор светлых тонов.

 - Видите ли, серьёзно заметила мне она, - мы на переплёте ставим тёмным маркером номер дела, а на тёмном коленкоре он будет незаметен:

 Я не позавидовал моим коллегам с Дальнего Востока, того же Петропавловска-Камчатского, и счастливый уехал домой. Примерно через неделю меня утвердили в звании профессора.

   

   'Абриёбшь аспорт абстазара'

  

 Так как это утверждение давало существенный выигрыш в зарплате, я должен был 'поставить баню' в своём клубе и 'обмыть' аттестат профессора.

 Мы собрались как-то вечерком в своём постоянном составе. Меня заставляли окунать открытку с утверждение в напитки, которые я поставил, и с неё потекли чернила. Баня прошла весело. Вася сделал мне массаж и уже не душил, как раньше. Более того, он тихо поблагодарил меня за то, что я 'оставил в покое' Томочку, и даже за то, что я 'сохранил её честь' перед поездкой в Киев.

 - Вот сучка, всё Васе рассказала! Ну и бабы пошли! - философски подумал я про себя.

 Сам я действительно 'оставил в покое' не только Томочку, но и других дам, с которыми периодически нет, нет, да и встречался, но даже 'заморозил' свои отношения с мамонтовской Тамарой. Она искала меня всюду, но я просто прятался от неё. Та всё поняла, и временно отошла на все 100% к Бусе, чему тот был, безусловно, рад.

 Под конец в бане остались только я и инструктор Обкома Партии по имени Володя - остальные разошлись по домам. 'Что это, всех партийных начальников, начиная с Ленина, Володями зовут?' - подумал я. Инструктор, примерно мой ровесник, жаловался мне, что его против желания направили на работу в Курск из Москвы, где он родился и счастливо жил. На почве любви к Москве мы с Володей почувствовали себя родными; пили на брудершафт и целовались. Затем он заспешил:

 - Давай зайдём сейчас в ресторан 'Октябрьский', он недалеко! Хочу пропить взятку, которую мне всучили сегодня. Понимаешь, надеваю пальто, а в кармане - пачка денег! Кто положил, за что - ума не приложу! А чтобы жене не досталось, давай всё пропьём вместе!

 Сказано - сделано. Мы вышли на улицу Троцкого, пардон, Дзержинского и Володя, не глядя по сторонам, стал посреди дороги, подняв руку. С визгом тормозов остановилась какая-то служебная чёрная 'Волга'. Водитель, разглядев лицо инструктора, живо открыл двери и пригласил нас сесть. Он что-то лакейски плёл инструктору, а тот только важно произнёс: 'Ресторан 'Октябрьский'!'.

 Минут через пять подъехали, выскочивший водитель резво отворил нам двери, и мы вошли в ресторан. Зал был почти пуст, время - позднее. Молоденькая вялая официантка неохотно подошла к нам и подала меню.

 - Шампанского - десять бутылок! - приказал Володя, не глядя в меню.

 - Шампанского нет! - устало произнесла официантка.

 Володя внимательно посмотрел на неё и, тоном, не терпящим возражений, приказал:

 - Девочка, позови кого-нибудь из старших, мэтра, кого-нибудь посерьёзнее, в общем!

 А к столу уже неслась, переваливаясь, как утка, толстая женщина-директор ресторана.

 - Какими судьбами, Владимир Никитич, а мы уже решили, что вы забыли нас! - гостеприимно улыбалась толстуха, - что кушать будете? - спросила она.

 - Шампанского - десять бутылок! - повторил свой приказ Володя.

 - Шампанского - быстрее! - бросила директор, стоявшей поодаль официантке с раскрытым от удивления ртом, и та умчалась.

 Вскоре она принесла первые пять бутылок. Я с грустью рассказал Володе, как в прошлое посещение 'Октябрьского' я случайно разбил витраж на потолке пробкой от шампанского. И что нас всех чуть ни выгнали из ресторана как хулиганов.

 Володя, выслушав меня, взвинтился.

 - Гады, жулики! Бей им витражи, открывай бутылки и бей - я отвечаю! - возбуждённо кричал Володя, и сам открывал бутылки, направлял их пробкой в витражи. И я старался тоже, но у нас ничего не получалось. То пробки попадали в переплёт витража, то не долетали, то хлопались в стекло недостаточно сильно. Потом я понял, что нам подавали охлаждённое шампанское для начальства, а пробки из такого 'стреляют' не так сильно, как из тёплого - которое для 'народа'.

 Все десять бутылок бесполезно были открыты. Посетители с интересом наблюдали за нами; официантка же безразлично смотрела на происходящее.

 - Не везёт! - констатировал Володя, и, вспомнив поговорку: 'Не повезёт - и на родной сестре триппер схватишь!' - захохотал.

 Мы с трудом выпили 'из горла' по бутылке шампанского и, шатаясь, вышли не расплачиваясь. Володя остановил какую-то машину, водитель которой, сняв шапку, поклоном приветствовал Володю.

 - Отвезёшь его домой! - приказал инструктор, - а если что, поможешь дойти до дверей квартиры.

 Я стал прощаться с Володей. Целуясь со мной, он внимательно посмотрел мне в лицо и спросил:

 - Слушай, я тебя часто вижу по утрам в Обкоме Партии на первом этаже. Ты что там делаешь?

 - Сказать честно? - спросил я.

 - Как на духу! - серьёзно приказал Володя.

 - В доме, где я живу с моей бабой, нет удобств, и мне приходится ходить 'на двор' в буквальном смысле слова - там находится сортир с выгребной ямой. Но сейчас зима, и там над очком от большого числа посетителей выросла такая ледяная гора, что без альпинистского снаряжения забраться наверх невозможно. Беременные женщины и дети очень недовольны! А я, помня о заботе Партии, бегаю 'на двор' в её Обком. Там очень чистенько, да он и от дома не дальше, чем наш сортир.

   - Это что, правда? - спросил изумлённый Володя.

 - Век сортира не видать, - укусив ноготь, поклялся я, - но, конечно же, сортира приличного, к примеру, как у тебя!

 Мы ещё раз чмокнулись, я сел в машину, и повезли меня, как барина, домой. Водитель слышал наш разговор, и всю дорогу повторял с непонятной улыбкой:

 - Вход в сортир только для альпинистов! Юмор!

 Водитель, исполняя приказ Володи, решил всё-таки проводить меня до двери квартиры. Было очень скользко, и он боялся, что я упаду. Путь шёл мимо нашего 'альпийского' сортира. Водитель глянул на ледяную, вернее, дерьмовую гору над очком, которая не позволяла даже прикрыть дверь, и ужаснулся.

 - Юмор! - только и произнёс он.

 Видя, что я остановился не у двери, а у окна в полуподвал, водитель, уже не удивляясь ничему, спокойно спросил:

 - В окно, чай, будешь лезть?

 - В окно, милый, в окно! Такова моя спортивная жизнь! Ты знаешь, как будет по-абхазски 'такова спортивная жизнь'?

 - Нет, - простодушно признался водитель.

 - Запомни: 'Абриёбшь аспорт абстазара!'

 - 'Абриёбшь!' - как во сне повторил водитель и, проснувшись, добавил своё неизменное, - юмор!

  

   Ревность

  

   Помня совет ректора сообщать ему о моих 'выходках', я вскоре после ухода из дома зашёл к нему и стал витиевато подводить базу под разговор о новой квартире.

 - Всё знаю! - перебил меня ректор, - мы живём в маленьком городе и работаем тоже не в МГУ. А потом этого и следовало ожидать: типично вузовская история. Преподаватель защищает докторскую, становится профессором - вот и подавай ему новую жену. Обычно женятся на красавицах намного моложе себя - вы что-то здесь сплоховали, Тамара Фёдоровна - ваша ровесница. Если честно, я ожидал, что вы уйдёте к этой студентке, с которой встречались. А потом попросите новую квартиру - я угадал, вы за этим сюда пришли? - раздражённо спросил ректор. - Но дать вам новую квартиру институт не может - не положено - и вы будете искать работу в другом городе.

 Видя, что я замотал головой, ректор устало продолжил:

   - И не пробуйте меня разубедить! Я значительно старше вас и вузовскую жизнь знаю наизусть. Новоиспечённый пожилой профессор женится на молодой, переезжает в другой город, получает квартиру, но в нагрузку получает инфаркт, а может и инсульт - кто как. Инвалидом он долго не живёт и оставляет молодой жене хорошую квартиру. Отличие вашего случая только в том, что вы сами молоды, а ваша избранница не юна. Интеллектом, что ли взяла? - заинтересовался ректор. Попытаюсь 'выбить' однокомнатную квартиру, но не для вас, а для неё. Давать вам квартиру вторично - это криминал. А ей - можно, уж больно условия проживания у неё плохие! - успокоил меня ректор.

 Меня поразила осведомлённость ректора обо всех сотрудниках института. Я же часто забывал имена и отчества даже преподавателей нашей маленькой кафедры.

 - Нет, не бывать мне ректором, - подумал я, - и не надо! Не надо мне ваших почестей, не надо и ваших оплеух! - как говорил Шолом-Алейхем - мудрый еврейский писатель.

 Моя личная жизнь, оказывается, живо обсуждалась не только среди преподавателей КПИ, но и в гораздо более широком круге лиц. Как-то еду в поезде в Москву, а со мной в купе какой-то начальник с Аккумуляторного завода. В лицо знаком, наверное, встречались на каком-нибудь городском 'активе'.

 - Чем занимаетесь? - спросил я попутчика после формального знакомства.

 - Да всё сплетничаем, - уныло ответил он, чем ещё в Курске можно заниматься?

 - И о чём же сплетничаете? - поинтересовался я.

 - Да всё о вас, Нурбей Владимирович, - честно признался попутчик, - больше интересных тем и нет!

 - Вот скукотища-то! - подумал я с тайным удовлетворением.

 Более того, эти сплетни приобретали не только надуманный и фантастический характер, но и физически влияли на судьбу людей, достаточно далёких мне.

 Секретаршей у меня одно время работала девушка, студентка-вечерница из той же группы, что и Томочка. Как на грех - блондинка и, вы не поверите, тоже звали Тамарой. Я на неё почему-то внимания как на женщину не обращал, даже имя это как-то прошло мимо моего сексуального внимания.

 И как-то, уже после моего ухода из дома, вдруг эта Тамара приходит на работу перекрашенная в брюнетку, чернее воронова крыла. Я даже не сразу узнал её. А на мой вопрос, почему она вдруг выкрасилась в такой необычный для Курска цвет, Тамара расплакалась, и призналась, что в группе все считают её моей любовницей.

 - Блондинка, Тамара, на той же кафедре работаешь - и не любовница Гулии? Расскажи кому-нибудь другому!

 Вот и выкрасилась в 'отталкивающий' для меня цвет - чёрный. Не стал я огорчать её тем, что самая красивая Тамара в моей жизни была именно брюнеткой: А вскоре моя секретарша и вовсе уволилась с кафедры, хоть я и уговаривал её остаться и зарплату прибавлял.

 Вот в такой атмосфере жили мы с Тамарой Фёдоровной, а отдушиной у нас было лето. И хоть у нас отпуск был двухмесячный, но и его не хватало для забвения курских сплетен и жилищных неудобств.

 Тамара не очень любила жару и море, поэтому мы решили первый месяц отдохнуть на озере Селигер, а во второй - поехать на недельку в Санкт-Петербург (тогда Ленинград). Три путёвки в турбазу на Селигер достал Толя Чёрный (помните нервотрёпные испытания автобуса с гидравлическим гибридом?), и мы выехали туда втроём.

 Нет, прошу вас, не надо плотоядно улыбаться! На сей раз, всё было культурно, чинно и благородно, хотя у наших коллег-туристов складывалось иное мнение. Их удивляло, почему мы жили в одном домике, хотя Толя спал в отдельной комнате. Им не давало покоя то, что Толя как огня боялся женщин, а они пытались 'нахрапом' овладеть красивым и степенным брюнетом. Но он почему-то не замечал этих энергичных женщин! Женщин бесило то, что в походах мы всегда втроём садились в одну лодку, и два мужика-гребца приходилось на одну 'бабу', в то время как иные лодки вообще оставались без единого мужика - гребли 'бабы'.

 И, наконец, их шокировало то, что в тех же походах мы втроём спали не только в одной палатке, но и в одном спальном мешке 'спальнике', правда, очень просторном. Они просто не замечали того, что Толя дежурил у костра первую половину ночи, а я с Тамарой - вторую. И в этот 'спальник' мы ложились не сразу все, а поочерёдно - то мы вдвоём, то Толя - один.

 Интересующиеся девицы подходили иногда к Толе с расспросами: простите, мол, великодушно, но не поделитесь ли вы с нами, что вы всё время втроём делаете? На что Толя совершенно серьёзно им пояснял, что мы - алкоголики, привыкли в своём городе всегда выпивать 'на троих', причём именно в этой компании, и здесь не хотим бросать своей привычки.

   - А то, что вы думаете, - продолжал Толя, - это чепуха, потому что алкоголь и секс - несовместимы!

 Девицы серьёзно кивали головами, но уходили всё равно не удовлетворённые ответом Толи.

 Но тут произошло событие, вызвавшее переполох в женской 'фракции' турбазы, а она включала подавляющую часть контингента наших туристов. Приехавшая недавно красивая блондинка из Армавира поразила сердце Толи. Сам он стеснялся подойти к ней познакомиться, и поручил это мне. Но вдруг у Тамары проявилась отрицательная черта характера, которую я раньше не замечал, и из-за которой, как я понял, она и развелась с мужем. Черта эта - болезненная ревность и страшная, доходящая до абсурда, подозрительность при этом.

 Видя, что я хочу подойти к красивой блондинке, Тамара посмотрела на меня тяжёлым взглядом, от которого я сразу почувствовал себя негодяем.

   - Что, одной бабы тебе мало? - тихо прошипела она мне с оксфордским выговором, и сама пошла знакомиться с Аней - так звали блондинку. Вернувшись с ней, Тамара представила ей Толю, а потом уже и меня:

 - А это - Ник, мой муж!

 С этого момента Толя и Аня были неразлучны. Женская 'фракция' изгнала Аню из своего общежития и Толя 'поселил' её в своей комнате в нашем двухкомнатном домике. Мы жили весело, но Тамара не оставляла меня наедине с Аней.

 И ещё совсем уже дикий случай проявление болезненный ревности у Тамары. К нам в домик заходили две студентки первокурсницы из Твери (бывшего Калинина). Девочкам было лет по восемнадцати, одна из них играла на гитаре, другая пела. Они выглядели как мальчишки-подростки - худенькие, сухие с короткой стрижкой. Их тянуло к нам, как к старшим, интеллигентным товарищам, с которыми можно было поговорить без водки, сальных анекдотов и мата. И Тамара всегда принимала их радушно.

 Но как-то, уже после знакомства Толи с Аней, девочки опять пришли к нам - попить чаю, поговорить и попеть новые песни. Я отчего-то развеселился, стал подпевать им, шутить. И тут опять тот же тяжёлый взгляд Тамары и совершенно неожиданная реакция:

 - Что, молодых девушек увидел, старый козёл? (это она мне-то!) Пустил слюну от похоти? Что ж, иди, трахай их, видишь, они уже готовы дать тебе, обе сразу!

 Девочки вытаращили глаза, не понимая, шутит Тамара или говорит всерьёз.

   - Ой, мы лучше пойдём! - пролепетали они и исчезли.

 Потом Тамара извинялась и передо мной, и перед девочками, но они больше к нам не заходили. Но пока эти проявления у Тамары были эпизодическими, а потом, к сожалению, они стали учащаться и усиливаться. Но на Селигере их больше не было.

 Была на турбазе русская баня, которую за всё наше пребывание топили всего один раз. Мы с Толей сумели протиснуться-таки туда. Веники достались нам почти без листьев, но, подвыпив, мы охотно 'парили' ими друг друга. А наутро Тамара обнаружила у меня на боках, ближе к груди и животу, красные пятнышки, типа сыпи. Излишняя эрудиция иногда вредит, и 'ходячая энциклопедия' - Тамара заподозрила меня в заболевании первой стадией сифилиса.

 Я и сам знал, что недели через две после заражение этой болезнью нежные места на теле, чаще всего бока, покрываются красной сыпью. Но ведь я ни с кем 'посторонним' не был уже давно, а попробуй, докажи это Тамаре! Слёзы, упрёки, стенания: Мне даже показалось, что её не столько волновала перспектива заболеть этой сложной болезнью, как моя 'измена'.

 Тамара тут же излила свои чувства пришедшему к нам Толе, на что он расхохотался и показал свои бока, тоже в такой же сыпи.

 - Это мы вчера в бане исхлестали друг друга голыми вениками! - пояснил Толя, - что у меня тоже сифилис?

 Я был прощён. Прощён-то прощён, но осадок остался! И этот осадок давал себя знать при каждой шутке с женщиной, даже при каждом взгляде на более или менее интересный объект противоположного пола.

 - Старый сифилитик! (это уже вместо старого козла) - что слюни-то распустил на малолеток! Эта фраза, громко произнесённая где-нибудь в транспорте, мигом сгоняла 'малолеток' с поля моего зрения. Видимо 'малолетки' очень боялись сифилиса!

   Сплотимся же под сияющим Магендовидом!

  

 Вскоре я невольно отомстил Тамаре. Приятельница Тамары Лера была директором пошивочного ателье в Ленинграде, она и пригласила нас погостить у неё. Но она жила в спальном районе Ленинграда, занимая с мужем небольшую квартирку. А ателье её было в центре, в круглом здании бывших конюшен, близ речки, кажется Мойки.

 Ателье располагалось на первом этаже, и огромное окно оттуда выходило на людный тротуар. Были видны даже ограда у речки, а поодаль - церковь 'на крови'. На этом месте было совершено покушение на императора Александра Второго. Ателье закрывалось в восемь часов вечера, а открывалось в десять утра. Директор и приходила сюда первой, и уходила последней.

 В половине девятого вечера, когда в ателье уже никого не было, мы заходили туда с выпивкой и закуской. Лера встречала нас, и мы сидели все вместе в её маленьком кабинете. Потом она уходила домой, закрыв ателье на ключ, а мы проходили в основное помещение, зашторивали окна и выключали свет.

 Мы садились на софу, бутылки и закуску клали на столик рядом, и как в кино, смотрели из тёмного помещения на улицу. Летом в Ленинграде тёмных ночей, как таковых и не было; нам были видны и прохожие, и красивое здание церкви, и ажурный мостик перед ней. Незабываемые вечера!

 На ночь мы располагались на толстом паласе, на полу, и были весьма довольны шириной нашего ложа и его прочностью. Бельём Лера нас обеспечила. Утром к половине десятого мы были уже одеты, умыты, с собранными в газетный кулёк остатками пиршества. Даже позавтракать мы к этому времени успевали, так как Лера оставила нам электрический чайник. Она заранее открывала ателье, выпроваживала нас, прятала к себе бельё, а мы отправлялись гулять по Ленинграду.

 Я не любил и сейчас не люблю посещений всяких там музеев и дворцов. Тут можно спорить - надо ли всем или не надо знакомиться с архитектурой и интерьером какого-нибудь дворца. Мне лично это неинтересно, я считаю, что непрофессионалы лезут не в свои дела, они 'хочут свою учёность показать' потом перед знакомыми. Архитектору - архитекторово, дизайнеру - дизайнерово, а мне - вечер, а тем более ночь с блондинкой, даже на полу, милее всяких там чужих дворцов.

   Но Тамара была другого мнения и потащила-таки меня в Павловск. Я страшно противился этому, и допротивился до того, что упросил её зайти в кафе по дороге. Как раз по левую сторону бульвара, ведущего во дворец, было маленькое симпатичное кафе, 'Эльбрус' или что-то в этом роде.

 Было одиннадцать часов утра, и вино, по правилам того времени, уже давали. Я приналёг на знакомый мне по убойной силе 'Алабашлы' и скоро был 'хорош'. Оглядевшись вокруг, я увидел, что в кафе - одни евреи! Человек десять евреев сидели за большим столом и оживлённо что-то обсуждали.

 - Ага! Небось, в Израиль хотят улизнуть! - решил я, и направился к их столу, составленному из нескольких столиков. До этого я достал чистый носовой платок и покрыл им голову, как истый иудаист. Во мне по-пьянке проснулся актёр. Тамара осталась сидеть за своим столиком.

 - Шалом! - приветствовал я честную компанию.

 - Шалом! - недоверчиво ответила мне компания.

 - Вус эпес махт аид? - подняв глаза кверху, риторически спросил я честную компанию, и сам же ответил, - аид дрейцих! (на идиш это означает: 'Что делает еврей? Еврей крутится!').

   - Он сказал 'эпес' - это наш человек, это настоящий аид! - разволновался пожилой еврей с седыми пейсами. Чужак сказал бы: 'Вус махт аид?', - Но мы просим вас говорить по-русски, здесь, к сожалению, не все понимают по-идиш!

   На это я охотно согласился, не дав себя долго упрашивать.

 - Я не знаю, о чём вы здесь говорите, но ехать надо! - так начал я свою речь, - мы, московские евреи, считаем, что больше этого терпеть нельзя! Я был в Курске, и там тоже так думают, - я указал на Тамару, - вот эмиссар оттуда!

 Компания обернулась к Тамаре и по-родственному закивала ей.

 - Что пить будете? - услужливо спросил меня пожилой еврей.

 - Вообще то, я уже начал 'Алабашлы': - замялся я.

   - Понятно, а закусывать? - продолжал еврейский аксакал.

 - А что здесь имеется кошерного? - озабочено спросил я.

 - О, за это вы не волнуйтесь! - успокоил меня аксакал.

 - Тогда полагаюсь на ваш вкус, - закончил я эту тему, и перешёл к отъезду на Землю Обетованную.

 Я мимолётно кое-что слышал о трудностях и хитростях отъезда на историческую родину и сейчас излагал их от первого лица. Дело в том, что в одну из моих поездок в Москву, я попал в купе (к моему ужасу двухместное!) с пожилой еврейкой из Америки, которая была в Курске в 'агитпоездке'. Она, видимо, приняв попутчика, то есть меня, за еврея, все мозги мне прокомпостировала перечислениями ходов и лазеек для быстрого выезда в Израиль. Вот они мне сейчас и пригодились!

 - Не будем забывать, что наш Моше (пророк Моисей) сорок лет шёл на Землю Обетованную, сам не дошёл, но народ таки довёл! И мы не должны жалеть ни времени, ни денег на отъезд домой!

 А подконец я рассказал собравшимся одну из наиболее эффектных баек в том же ключе:

   - Нет, а вы слышали, как наша Голда перехитрила этих агоев (неевреев) при отъезде на родину? (речь шла о бывшем премьер-министре Израиля Голде Меир). Таки она взяла с собой всю свою старую мебель, потому, что мебель, видите ли, дорога ей была как память! А ящики, в которые упаковали мебель, забили платиновыми гвоздями. Чтобы я так жил, если кто-нибудь из вас отличит железный гвоздь от платинового, не по цене, конечно! И вот, я знаю, но говорят, она так вывезла пятнадцать килограммов платины, а платина костен (стоит) много дороже чем голд (золото)!

 Пейсы заахали, заохали: 'Да, Голда - наше золотце - это голова! Сейчас таких нет!'.

 Я держался из последних сил. Меня мутило - мусульманский 'Алабашлы' никак не 'ложился' с кошерной закуской. Последний мой тост я уже не помню - о нём мне рассказала Тамара. Вроде, я поднялся на слабеющих ногах, налил бокал 'Алабашлы' и провозгласил:

 - Так сплотимся же под сияющим Магендовидом (Звездой Давида, правильнее 'Магендавида', но мне и моим друзьям ближе именно это произношение), который вывел нашего Моше и наш народ, куда ему было надо!

 И выпив бокал, свалился без чувств под стол. Меня подняли, осторожно вынесли наружу и положили на бульварную скамейку, целиком спрятанную в кустах. Тамара обещала 'моему народу', что побережёт меня от милиции и вытрезвителя. 'Вынос тела' состоялся примерно в час дня. Проснувшись около семи вечера, я жалобно запросил воды и валидола, но услышал в ответ:

   - Пьянь еврейская, я шесть часов сижу у тебя в ногах, как какая-нибудь Сара возле тела своего Абрама! Если ты не поспешишь, то ночевать будешь в питерской синагоге, а я пойду к Лере одна! - пригрозила Тамара.

 Поняв, что сейчас шутки неуместны, я собрал последнюю волю в кулак, встал на неверные ноги, и, поддерживаемый Тамарой под руку, побрёл к станции, напевая печальную песню:

   'В воскресенье мать-стару-у-ха,

   К во-ро-там тюрьмы пришла,

   Своему родному сы-ы-ну,

   Пе-е-редачу принесла!'

 Вот такой сионистской выходкой я отомстил Тамаре за необоснованную ревность. Отомстил, но не излечил её от этой досадной болезни:

  

  

  

 Постепенно пылкая страсть к Тамаре Фёдоровне стала затихать, и печальную роль в этом сыграла её беспричинная ревность. Есть ревность - значит должна быть и причина, - решил я, и возобновил свои поездки в Москву. Во-первых, я действительно подзабросил свои научные связи в Москве, во-вторых, меня очень тяготило 'замораживание' отношений с Тамарой Ивановной. Я её продолжал любить, и без неё мне было трудно. Да и вообще - вместо одной 'взрослой' жены приобрёл вторую, да ещё и ревнивую - куда это годится для 'вольного казака'?

 Мой 'побег' из семьи не остался не отмщённым 'женской фракцией' института. Институтские дамы устроили настоящий бойкот Тамаре Фёдоровне, и та вынуждена была уйти с преподавательской работы в бюро переводов при областной библиотеке. Надежда на получение квартиры от института накрылась окончательно.

 Прибыв в Москву, я позвонил Тамаре Ивановне во ВНИИТоргмаш и попросил 'аудиенции'

 - Ресторан 'Прага', семь вечера; встреча у входа, - получил я деловой ответ.

 Тамара встречала меня так, как будто и не было перерыва в наших отношениях. Я во время 'романтического ужина' рассказал, что разводился, и мне было не до поездок. Тамара внимательно посмотрела мне в глаза и поинтересовалась, чем был вызван этот шаг. Взгляд мой блудливо забегал, и я наплёл что-то про эффект 'критической массы' отношений.

 - Всё ясно! - жёстко сказала Тамара, - загулял в Курске, город маленький - вот и 'критическая масса'. А сейчас всё это надоело, и опять приплёлся ко мне! Что ж, я - женщина отходчивая и прощаю тебя!

 Мы, как голубки, поцеловались прямо в зале ресторана, и поехали в Мамонтовку.

 - Ну, что, зятёк, болтает тебя как дерьмо в проруби? - ехидно спросила тётя Полли, когда снова увидела меня в своей квартире.

 - Маменька, не хамите профессору! - шутливо заметила ей Тамара и завела меня в свои апартаменты.

 Знакомая любимая комнатка, зелень, лезущая прямо в раскрытое окно, наша постель, видевшая столько любви! Зачем было все это бросать и менять 'шило на мыло', простите за вульгаризм! Жениться на Тамаре и переехать в Москву! Но тут же вспомнил Аликово: 'Слопает она тебя и не моргнёт!', и немного притих в своих мечтаниях.

 А утром, до похода в ресторан я, конечно же, посетил Моню в ИМАШе. Мой друг был возбуждён, восторжен и романтичен - оказывается, он познакомился с юной девушкой - художницей и влюбился в неё. И, как уверял Моня, она - в него тоже.

 - Я тебя должен обязательно с ней познакомить, ты тоже влюбишься в неё! - плёл какую-то ахинею Моня. А может и не совсем ахинею - нация-то у Мони хитрая! Затеивает, небось, какую-нибудь комбинацию!

 Дело в том, что Моня за долгие годы брачной жизни, практически не изменял жене, хотя и не любил её. Женился он 'в отместку' своей любимой невесте, которая бросила его почти перед свадьбой и вышла за другого. Ну и Моня тут же женился на первой подвернувшейся девушке. 'Одноразовое' совращение его Тамарой Ивановной, было единственной его изменой жене, если это можно так квалифицировать. А тут - невооружённым глазом видно, что влюбился.

 Моня как на духу выложил мне, что его Ольга - француженка по национальности, внебрачная дочь скрипача-француза, учившегося в Московской Консерватории. Она необычайно талантлива - прекрасно рисует, поёт и играет на гитаре. Работает в Большом театре бутафором-декоратором. Ей всего двадцать один год, а выглядит она ещё моложе. Зато страстна необыкновенно: сама звонит в ИМАШ в лабораторию и прямо во время работы тащит его к себе домой на Таганку. Потом, правда, отпускает, опять же, на работу. Вечерами они могут встречаться лишь урывками - Моне надо спешить в семью.

   - Так что, она тебе девушкой досталась? - поинтересовался я.

 - Нет, какой там девушкой! - отмахнулся Моня. - Она успела переспать с такими известными артистами, - и Моня назвал мне две фамилии очень известных и любимых народом артистов с таким пафосом, как будто это он сам переспал с ними.

 Назавтра я приехал из Мамонтовки в ИМАШ уже с собранным портфелем, готовый вечером уехать в Курск. Моня тут же повёл меня на встречу со своей Олей. Эта встреча, оказавшаяся роковой для меня, так и осталась у меня в памяти: солнечный, но не жаркий день, сквер перед Политехническим музеем, зелёная скамейка в сквере:

 - Запомни - ты фотограф из ИМАШа, начальник фотолаборатории; я - работаю у тебя, ты мой начальник!

 - Зачем тебе это враньё, ты же фотографировать не умеешь! - упрекнул я его.

 - Так надо, так надо! - делая страшные глаза, прошептал мне на ухо Моня, потому, что со скамейки встало и направилось к нам интересное существо, увидеть которое я никак не ожидал.

 По рассказу Мони я нарисовал себе портрет, этакой 'девицы-вамп', страстной высокой брюнетки в теле, с яркой косметикой на лице и массивными серебряными украшениями на руках и шее. Ещё бы - француженка, художница, соблазнительница!

 А к нам подошла с виду школьница, маленького роста худенькая блондинка с короткой стрижкой, огромными серо-голубыми глазами и полными розовыми губками. Форменная малолетка! Одета эта малолетка была в потёртый до дыр голубой джинсовый костюм и мальчуковые ботинки. Ни следа косметики, ни одного украшения! Было даже немного непонятно - девочка или мальчик это.

 Она поцеловалась с Моней, за руку жеманно поздоровалась со мной и неожиданно низким голосом сказала:

 - Привет, фотокоры! Как жизнь? - как будто мы были её сверстниками, а не солидными учёными, намного старше её возрастом.

 - Да всё щёлкаем затворами, - осторожно ответил я, вспоминая, чем же всё-таки занимаются 'фотокоры'.

 - А затворы-то всё оружейные! - подыграла мне Ольга, и я, смутившись, посмотрел на Моню.

   - Скажите правду, мальчики, - Оля встала между нами, взяв нас обоих под руки, - небось, на КГБ работаете?

 Я в ужасе отвёл взгляд с памятника Дзержинскому, стоявшему на площади перед зданием КГБ, и, в свою очередь, подыграл Ольге:

 - Он, - я указал на Моню, - из Госстраха, а я - указав на здание КГБ, - из Госужаса!

 Оля громко захохотала, а Моня шикал на нас, пугливо озираясь по сторонам.

 - Приглашаю вас на пятнадцатый этаж в 'Огни Москвы'! - вдруг предложил я. - Отличная погода, приятная встреча; посидим, выпьем, и может мне удастся завербовать Олю! - пошутил я. Долгий внимательный взгляд Оли дал мне понять, что шутка дошла до неё по своему прямому назначению.

 Моня отказывался, тараща глаза и уверяя нас, что он на работе, но мы его уговорили. Я не знаю человека, которого первое пребывание в кафе 'Огни Москвы' не восхитило бы, особенно если находишься на веранде. Хотя бы после 'разгрома' гостиницы это чудо сохранилось, как впрочем, и сама гостиница! Оля была на пятнадцатом этаже первый раз, и на её художественную натуру это посещение произвело большое впечатление. Плюс шампанское и привлекательная компания.

 Посреди трапезы Моня забеспокоился и заспешил на работу. Оля хватала его за руки, что-то шептала ему на ухо, и до меня донеслось только слово 'Таганка', но кавалер был неумолим. После ухода Мони, Оля матюгнулась на его счёт, и мы продолжали нашу встречу вдвоём.

 Меня удивила коммуникабельность Оли - она первая перешла со мной на 'ты', даже 'брудершафт' не понадобился; сразу же стала использовать в разговоре 'ненормативную' лексику, причём делала это с большим изяществом. Моню от её словечек аж в краску бросало - сам он, взрослый мужик, никогда не использовал мата. В довершение всего, Оля курила сигареты - и готов образ этакой интеллектуальной дюймовочки-'эмансипэ'. И женственности в этом образе было маловато.

 Наконец, мы покинули кафе, и Оля попросила проводить её домой. Поезда мои отправлялись поздно вечером, и мы прошли на Таганку пешком. Спустились на набережную Москвы-реки, перешли Устьинский мост через Яузу, и по Николоямской добрались до Земляного вала. Перешли его, и тут Оля остановилась у магазина.

 - Давай зайдём ко мне и выпьем немного, - совсем по-детски, надувая губки, попросила Оля. - А то у меня ничего нет дома!

 Мы зашли в магазин, купили вина - мадеры, которая, оказывается, нравилась нам обоим, и какую-то закуску, совершенно не интересовавшую Олю.

 - От этого Мони ничего не дождёшься, - жаловалась мне Оля, - ни посидеть с ним, ни полежать толком не получается! Тут же бежит к своей нюшке! - обиженно надула губки дюймовочка.

 Дом Оли размещался на Большом Дровяном переулке, в двух шагах от Садового кольца. Квартира на бельэтаже, двухкомнатная коммунальная. Оля занимала большую комнату с альковом, а соседка - старая бабка, 'коммунистка', как называла её Оля, - маленькую.

 - Вот и чёрного кобеля привела, - как бы невзначай пробормотала бабка, - а то всё рыжий ходит: Но Оля так шикнула на 'коммунистку', что та серой мышью юркнула к себе в комнатку.