...и поступки

  

 Огромная комната Оли была почти без мебели - в алькове узенькая тахта, посреди комнаты маленький стол, а у стены - полки, частично занятые книгами, а частично - посудой. На стене - гитара. Окно - нараспашку, и в него лезли ветки деревьев, растущих у самого дома. В это открытое окно хорошо был слышен бой кремлёвских курантов. Звуки в Олиной комнате были гулкими из-за пустых стен.

 По дороге Оля начала рассказывать про свою жизнь, и этот рассказ продолжался дома. Оказывается, мама её 'согрешила' с французом из Парижа, учившимся в консерватории. У неё родилась дочь, то есть Оля. А потом французский папа уехал к себе на родину в Париж, а Оля с мамой остались в Москве. Мама вышла замуж и ушла жить к мужу, а комнату свою оставила Оле. Как и фамилию - Филиппова; а отчество оставил папа - его звали Лери, и Оля была 'Лериевна'. Фамилию отца она не знала, но, если надо, обещала узнать у матери.

 Ну и я, чтобы совсем не завраться, рассказал Оле, кто я на самом деле, а для чего Моне было делать меня фотографом - не знаю.

 - А чтобы просто соврать, он жить не может без вранья, - сердито проговорила Оля, - в первый же раз наплёл мне, что он импотент; пришлось доказывать ему обратное. Всю дорогу врёт - я-то ведь позвонила ему на работу и спросила, кем он работает. Узнала также, что он женат и имеет двоих детей. А ты? - вдруг спросила Оля.

 - Я - вольный гражданин французской республики! - как зачарованный ответил я.

 Эту фразу я с завистью повторял про себя много раз, а услышал её впервые в Сочи у одного из причалов на пляже. Я отдыхал как-то там с женой, и мы вечерком стояли на этом причале, по-семейному поругиваясь. А рядом стояла уже взрослая, лет сорока еврейская пара и тоже поругивалась на идиш. Она - полная яркая брюнетка, он - седоватый, породистый элегантный хлыщ в прекрасно сидящем на нём сером костюме. Хлыщ не знал, куда девать себя: он то отворачивается от Сары (так я прозвал её про себя), то отодвигался от неё. Но она упрямо становилась рядом и пилила его, ела поедом. Только и слышалось: 'поц', 'койфт', 'дайне моме' ('хвостик', 'купи', 'твоя мать').

 Когда она довела его уже до белого каления своими 'дайне моме', хлыщ гордо выпрямился и хриплым баском спросил её на идиш: 'Дайне моме лози какен мит фломен?' (вольный перевод: 'А что, ты сама из панов?', буквально: 'А что, твоя мама какает только цветочками?').

 И вдруг к причалу подруливает прогулочный катер-глиссер, хлыщ быстро сбегает вниз, запрыгивает в него, и оттуда громко кричит своей Саре:

   - Мадам Люнгарс! Вы, наверное, забыли, что я - вольный гражданин французской республики! - катер газанул и тут же скрылся из виду, увозя машущего рукой хлыща в прекрасную даль, подальше от назойливой Сары:

 Я так позавидовал этому хлыщу - неужели я так никогда и не смогу произнести эту гордую фразу - 'я вольный гражданин французской республики!' И вот я в первый раз громко и гордо произнёс её:

 Мы выпили ещё. Оля закурила. Вдруг она решительно затушила сигарету о тарелку и подошла ко мне. Сидя на стуле, я был лишь немногим ниже Оли. Она обняла меня за шею и стала чувственно целовать, мягко затягивая мои губы в свои. Вот этого-то я и не ожидал! Я пытался встать, но Оля силой усаживала меня снова.

 Наконец, мне удалось встать, но Оля, обняв меня за спину, притянула к себе, и поволокла, да, да - поволокла к алькову. Эта почти невесомая школьница-дюймовочка волокла мастера спорта по штанге 'у койку'.

 - Оля, - наконец не выдержал я, - а как же Моня? Что мы ему-то скажем?

   - А мы ему ничего говорить не будем, не обязаны! - Оля настойчиво с каким-то нечеловеческим упорством продолжала тащить меня, и когда я упёрся сильнее, укоризненно посмотрела на меня снизу своими голубыми озёрами и прошептала:

 - Теперь ты ещё скажешь, что и ты тоже импотент!

 - Ну, уж нет, - подумал я, - этого ты от меня не дождёшься! - и дал увести себя в альков.

 Оля оказалась не по росту страстной - Моня был прав. У неё не было ни начала, ни середины, процесса, у неё всю дорогу был один конец. И никакого контроля за поведением в постели: свою ладонь я постоянно прижимал к её губам, иначе бабка-'коммунистка' давно была бы рядом и замучила бы нас своими советами. Благо дверь в комнату мы так и не заперли.

 Мы спонтанно засыпали, просыпались, вставали, выпивали вина, разбавленного водой, ложились снова, и я опять прижимал ладонь к её губам. Когда руки были заняты, я зажимал её губы своими и не позволял ей беспокоить соседей.

 Утром я, мотаясь как тень, поднялся и попросил разрешения выйти на улицу - позвонить в Курск. Телефона в квартире Оли не было.

 - Что Моне-то скажем? - успел я всё-таки спросить Олю, выходя из дверей.

 - Ты уехал в Курск вчера вечером, а я пошла в гости к тёте, я постоянно хожу к ней - в ответе Оли чувствовался опыт, - сюда он не посмеет прийти, а на моей работе ответят, что меня нет. А тётин телефон он не знает. Успокойся, не съест тебя Моня - что за мужики пугливые пошли!

 Я с почты позвонил домой Медведеву, потом на работу Тамаре Фёдоровне. Она ждала меня утром и беспокоилась. Легенда была для всех одинакова - не сумел достать билетов, но сегодня вечером выеду обязательно.

 Когда я вернулся к Оле, она уже встала, сварила кофе и поджарила яичницу - яйца взяла в долг у 'коммунистки'. У Оли не было даже холодильника.

 - Бабке сказала, что выхожу за тебя замуж, - похохатывая с сигаретой в зубах, обрадовала меня Оля, - и ты скоро переедешь жить ко мне. Чтобы не возникала, если ты будешь приходить!

 - Оля, это же надувательство, а если придёт Моня? - недоумевал я.

 - А бабка знает, что Моня мой любовник. А что, нельзя иметь и мужа и любовника? - опять, надув губки, возмутилась Оля.

 - Ну и баба, - подумал я, - такого экземпляра я ещё не встречал! Да это же богема - гуляет, встречается с мужиками, поёт, играет на гитаре, работает в театре, ходит куда и когда хочет: Живёт как на облаке. Реальная жизнь её не касается, она её не хочет и замечать. И внешность инфантильная - школьница седьмого класса и то старше выглядит! Мужа и любовника ей подавай! - рассуждал я сам с собой.

 А самого меня начала точить мысль, и от неё я не мог избавиться - а что, если мне действительно жениться на ней? Она очень молода, простодушна, умна, страстней женщины я ещё не встречал; терять мне нечего, а получить, кроме молодой жены, разумеется, я могу мечту жизни - Москву! Кто может этому помешать? Один Моня - решил я, ссориться с ним я ни за что не буду.

 День мы с Олей провели, как и вчерашний вечер. Да, здоровье с этой дюймовочкой нужно иметь бычье! Но такое у нас имеется, - хвастливо констатировал я. Оля проводила меня на поезд, и на полном серьёзе, надувая губки, просила не оставлять её надолго:

 - Видишь ли, после тебя мне никого не хватит! Так что, ты развратил меня, и теперь не имеешь права бросать!

 Я уехал в Курск в глубокой задумчивости:

  

   Жених-самоубийца

  

   Понятно, чтобы жениться на Оле, в Москве препятствием был Моня. Ну, а в Курске - Тамара Фёдоровна. От Тамары Ивановны улизнуть было намного проще - не впервой!

 Через неделю - я снова в Москве. Для 'понту' я реанимировал хоздоговорную тему с предприятием Элика, где соисполнителем включил ИМАШ, а конкретно - Моню. Элик был заинтересован в теме, так как она совпадала с финансируемым направлением на его предприятии. Моня готовил практическую апробацию для своей докторской диссертации, которую он уже начал писать. А я получал формальную причину ездить в Москву, когда только заблагорассудится.

 Я с опаской ждал встречи с Моней - вдруг Оля проболталась! Но Моня встретил меня восторженно:

   - Знаешь, Оля всю неделю только о тебе и говорила. Ты и умный, и красивый, и галантный! Постоянно рисует тебя 'по памяти' - и Моня вынул из своего ящика рисунок карандашом на листке обычной писчей бумаги. Если бы я не знал, что это рисунок, я бы решил, что передо мной фотография. Это был творческий метод Оли - она в точности передавала каждую чёрточку на лице, каждую складку на одежде. При этом выдерживала все полутоны - чёрно-белая фотография, одним словом. Конечно же, на этом рисунке я был изображён очень выгодно - на лице было философское выражение человека, уставшего делать добро людям. Причём, на лице совершенно трезвом, чего, собственно, память Оли зафиксировать не могла бы - тут нужно было приложить воображение!

 - Я бы сказал, что Оля влюбилась в тебя! - вдохновенно продолжал Моня, внимательно наблюдая за моей реакцией.

 - Ну, хорошо, она влюбилась в меня, не она первая, не она последняя! - тоном усталого от успехов ловеласа отвечал я ему, - ну и что с этого? Это же твоя баба, да она и не в моём вкусе. Мне нужна 'фемина', а это - то ли школьник, то ли школьница, да ещё и с сигаретой в зубах. Моня, а ей действительно двадцать один год, не связался ли ты с несовершеннолетней малолеткой? - поинтересовался я, опасаясь за Моню, а тайно - и за себя.

 - Успокойся, я её паспорт видел! - ответил Моня, и вывел меня в коридор для какого-то секретного разговора. - Слушай, у меня к тебе предложение, только не отвечай мне сразу 'нет', не подумав. Женился бы ты на Оле - и, видя, что брови у меня поднялись выше физиологического предела, быстро добавил, - фиктивно, разумеется, фиктивно! Ты прописался бы у неё - жилплощадь позволяет, и устроился бы на работу в Москве. Хватит тебе шастать по провинциям, заверши свой ход конём! А потом найдёшь себе другую жену, женишься хотя бы на своей Тамаре Фёдоровне. Или будешь 'липовым' женатиком, чтобы никто из твоих будущих баб претензий не предъявлял - это же мечта ловеласа!

 - Моня, я понимаю, что ты спишь и думаешь, как бы потрафить мне - спасибо тебе, друг, за это! А что ты, выражаясь на твоём карайларском языке, будешь иметь с этого? Иначе твой альтруизм вызывает подозрение!

 Моня, наклонил голову, потупил взгляд и зарделся. Видно, тема эта его действительно волновала.

   - Видишь ли, - Моня понизил громкость голоса до порога слышимости, - я не могу оставить семью, а жена не даёт мне встречаться с Олей. А я так люблю Олю, что жить не могу без неё:

 Моня ещё больше наклонил голову и чем-то напомнил мне влюблённого Митрофаныча в бане. Ему впору было бы сейчас и слезу пустить. Я аж похолодел от ответственности за отводимую мне роль.

 - Если Оля формально будет твоей женой, я смогу с ней встречаться как бы у тебя в гостях. И Капа (он с трудом произнёс это имя, обычно он говорил 'жена') ни о чём не догадается. Ты же видишь, моё предложение обоюдовыгодное! - Моня решился, наконец, посмотреть мне в глаза, да и для Оли это выгодно, - горячо продолжал Моня, - это повысит её в глазах общества, она станет 'профессоршей'! Да и материально ты ей поможешь - ведь такой брак немалых денег стоит!

 Я всё больше понимал, с каким умным, но совершенно не знающим жизни человеком, меня столкнула судьба. Ведь реальная жизнь - не шахматы, тут одним анализом ходов дела не сделаешь!

 - Хорошо, даже если я соглашусь, а Олю ты спросил? Ведь она тебе физиномордию за это исполосует! Уготовить юному созданию такую роль! - я чуть руки себе не заломил от фарисейского сострадания 'юному созданию'.

   - Оля всё знает и согласна! - твёрдо ответил Моня, - ей тоже надоели фокусы моей Капы; только она категорически не хочет знать ни о каких деньгах с твоей стороны, она хочет помочь тебе совершенно бескорыстно! - добавил Моня.

   - Нам! - поправил я и подумал, - Оля действительно умная девчонка, и авантюристка вдобавок!

 - И последнее, Моня. Мы взрослые люди, и я хочу, чтобы мы всё предусмотрели. Дело затевается не на неделю, и не на месяц, а что, если мы с ней, по пьянке ли, по обоюдному согласию ли, конечно, без насилия с какой-нибудь из сторон, но начнём жить как мужик с бабой, что тогда? - задал я Моне вопрос 'в лоб'!

 И опять глаза 'долу', опять девичий румянец.

 - Я бы очень не хотел этого, - тихо высказался Моня, - но даже если это и произойдёт, ты же не будешь возражать, если я иногда буду приходить к вам, то есть к ней в гости?

 - И будешь трахать мою жену? - жёстко добавил я.

 - Послушай, брак-то будет фиктивным, всё это ведь будет понарошку! - всерьёз возмутился Моня.

 - Шучу, шучу, - рассмеялся я, - на фиг она мне нужна, эта пигалица. Что я баб полноразмерных в Москве не найду, что ли?

 Но и хитрая 'пигалица', и вся эта авантюра с женитьбой меня увлекали всё больше. Честным и правдивым, и то относительно, в этой авантюре был только Моня. Мы с Олей должны были играть сволочные роли, выхода из создавшейся ситуации я не видел - не ссориться же с Моней. Или отказываться от брака, перспектива которого уже достаточно увлекла и 'жениха' и 'невесту'.

 - Но периодически ночевать у Оли мне придётся, - практично рассудил я, - а то бабка, да и другие соседи заявят, что, дескать, брак фиктивный, и всё такое. Брошу в комнате какой-нибудь надувной матрас, и буду спать на нём. А днём буду сдувать его и прятать - пусть бабка и соседи с подругами, которые нет-нет, да заглянут к Оле, видят, что койка-то у нас одна. Значит, и брак всамделишний!

 Сказано - сделано! Мы зашли в 'Спорттовары', и я купил там надувной матрас. Потом зашли в магазин на Николоямской (бывшей Ульяновской), взяли вина, закуски и зашли к Оле.

 - - Оба кобеля вместе! - вытаращив глаза, только и вымолвила бабка, выглянув из своей комнаты.

 - - Ошибаетесь, товарищ! - широко, по-партийному, улыбаясь, парировал я, - кобель только один - рыжий, - и я указал на Моню, - а я - жених! Прошу не путать!

 Оля грозно 'шикнула' на бабку и та, в изумлении, исчезла. Пока Оля с Моней готовили стол, я надул матрас. Я видел, с какой ненавистью Оля смотрела на это резиновое чудо, но развеселившийся Моня ничего не замечал.

 Мы выпили за любовь, как положено - до брака, во время брака, после брака, вместо брака, и за любовь к трём апельсинам. Я и Моня держали бокалы в руках, а Оля чокалась своим с нашими. Со мной она чокнулась, когда я произносил слова 'во время брака', а с Моней - при упоминании 'любви к трём апельсинам'. Но и это ускользнуло от внимания счастливого Мони - его хитроумный план осуществлялся, и это вызывало у него эйфорию. Не думал он тогда, что этим хитроумным планом он перехитрил самого себя.

 Потом Моня, сделав страшные глаза, заспешил домой, а Оля деланно пыталась его задержать и оставить. Я деланно пытался уйти прогуляться на полчасика в магазин, но Моня предложил выйти всем вместе, проводить его до метро.

 - А там - хоть в магазин, а хоть в ЗАГС! - пытался пошутить он, но Оля надавала ему за это 'шалабанов' по башке.

 - Лапочка, ты же знаешь, что я сейчас не могу, лапочка, вот подожди немного, тогда: - выкручивался из своего положения Моня, протискиваясь к дверям.

 Мы с Олей проводили Моню до метро (которое оказалось всего в пяти минутах ходу), а на обратном пути зашли в магазин. Когда мы вернулись обратно, я ласково улыбнулся опять высунувшейся из своей комнаты бабке, и она хитро подмигнула мне в ответ. Зайдя в комнату, я стал запирать дверь, Оля же с рычанием львицы набросилась на ни в чём не повинный матрас, и, выдернув из него пробку, стала топтать его ногами, выдувая воздух. Я протягивал к бедному матрасу руки, как бы пытаясь уберечь его, но жест мой был понят превратно.

 - И не надейся! - прорычала Оля и потащила меня в койку.

   Вскоре мы купили другую койку, по ширине занимавшую весь альков. Оля объяснила Моне, что подруги 'не понимают, как на такой узкой кровати можно спать вдвоём с женихом'. А на новой - и трое свободно улягутся!

 Оля оказалась на редкость предусмотрительной:

   Интересно и то, что мы с женой до сих пор пользуемся этой кроватью. Кровать, как скрипка, она не стареет, она - наигрывается. Коли так, то наша кровать - это наигранная, старинная, виртуозная скрипка Страдивари. Спать на ней - это спать на истории секса!

 Если для Мони дело было сделано, то для меня - лишь наполовину. Надо было ещё как-то подвести Тамаре Фёдоровне 'научную базу' под мой грядущий переезд в Москву. Я стал понемногу эту базу подводить. Дескать, в Курске с квартирой для нас ничего не светит по причине ухода Тамары из института. Да и я 'подмочил' свою репутацию разводом. А у моего друга Мони:

 И я пересказал Тамаре предложение моего друга Мони насчёт фиктивного брака, упирая на заинтересованность в этом Мони и Оли. Рассказал, как они безумно любят друг друга, и чего стоило Моне уговорить Олю на фиктивный брак. Как она сначала плакала и категорически отвергала эту авантюру! Потом заплакал уже Моня, и сказал, что тогда им, по всей вероятности, придётся расстаться. А напоследок, как в индийском фильме, заплакали они оба, и Оля, сказала, что согласна быть моей женой, фиктивной, разумеется. И тут заплакал уже я, чувствуя, на какую авантюру я иду, и как обижаю этим мою Тамару.

 И, чего, наверное, не случалось даже в индийских фильмах, заплакал и четвёртый участник событий - Тамара Фёдоровна. Ей не нравится эта авантюра, но она понимает, что лишить счастья столько народу она просто не вправе. Тем более я заметил, что фиктивный брак с Олей - ненадолго. Она найдёт себе настоящего жениха, того же Моню, если он разведётся с женой, а я заберу Тамару к себе в Москву. Но это была перспектива уже настолько далёкая, что мы её и не стали обсуждать:

 Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается! При ближайшем рассмотрении, паспорт Оли оказался 'подпорченным'. Об этом не знал даже Моня. Но у каждого, или почти у каждого из нас, имеется свой 'скелет в шкафу'.

 Оказывается, Оля числилась замужем за одним известным (поменьше Нуриева, но из той же компании!) танцовщиком, которого обвинили по 121 статье УК в мужеложстве. Тогда за это сажали, и артистическая богема уговорила Олю фиктивно расписаться с ним, чтобы это помогло ему избежать наказания. Она ездила на суд (всё происходило в родном городе Нуриева), но спасти его не смогла, так как тот сам признался в своей нетрадиционной сексуальной ориентации. 'Мужа' посадили, а штамп в паспорте остался. И чтобы развестись с этим 'мужем' Оля затратила около года. Интереснее всего то, что 'муж', которого Оля бескорыстно спасала, не захотел давать развода. Пришлось, по совету одного юриста, 'поискать' его в Москве и Подмосковье. А когда там его не обнаружат (да и не могли обнаружить, ибо тюрьма была совсем в другом месте), объявить его 'пропавшим или умершим'. Наконец, в сентябре следующего 1977 года Оля оказалась разведённой, и мы подали заявление в ЗАГС.

 Июль я провёл на море с Тамарой Фёдоровной, где задался целью похудеть. Я располнел до 80 килограммов и считал, что это меня старит, хотя с моим ростом штангисты обычно весят даже больше. Диета моя позволяла всего два яблока и бутылку вина в день. Целью моей было сбросить 10 килограммов.

 В последний день пребывания в Новом Афоне, где мы отдыхали, я взвесился на весах в парке. Весы показали 71,5 килограммов, что меня совершенно не устроило. Я усадил Тамару на скамеечку в парке и попросил подождать меня час. И как был в махровых шортах и майке, так и побежал на Иверскую гору, высотой около полукилометра. Бежал я поперёк дорог, петлявших по склону горы, цепляясь за кусты и кизиловые деревья. Задыхаясь, пробежался по дворику монастыря-крепости на самой вершине горы, и мухой - вниз. Мой махровый костюм был весь мокрый, пот стекал с него тонкой струйкой. Я разделся до плавок и взвесился: 69 килограммов! Цель была достигнута - сброшено более 10 килограммов!

 Выкручивая мой махровый костюм, с которого потоком лился пот, я неожиданно ощутил головокружение и мелькание в глазах. Тогда я не понимал, что от такой интенсивной сгонки веса наступает кислородное голодание мозга. Но, не восприняв тогда предупреждение организма, я продолжал издеваться над ним - сидеть на диете, что чуть не окончилось летально.

 Август мы с Олей провели в:подмосковном пионерлагере. Оказывается, Оля нанялась на лето в пионервожатые в этот самый лагерь, а в комнате оставила мне его адрес (я, разумеется, как жених, имел ключи от квартиры и комнаты). Этот же адрес имел и Моня, который чуть ли ни каждый день слал ей телеграммы из Сочи, где он отдыхал с женой Капитолиной и детьми. Телеграммы адресовались 'пионервожатой Ольге' и содержали строчки из 'поэз' Игоря Северянина.

 В день моего приезда Оля получила очередную телеграмму и была в бешенстве - весь пионерлагерь читал эти телеграммы и хохотал над ними. Простим их - пионеры не знали запрещенного тогда 'гения'. Ну, скажите, как ещё они могли отреагировать на полученную в день моего приезда телеграмму:

 'Как плодоносны зпт как златотрубны зпт снопы ржаные моих поэз вскл'

 А ведь Оля не знала обратного адреса Мони и не могла запретить ему присылать ей такую чушь!

 Оля жила в отдельном домике, где с согласия заведующей пионерлагерем, поселился и я. Первым делом мы съездили на почту, куда эти телеграммы приходили, и попросили их не доставлять. На почте нас поняли - они и сами ухохатывались над Мониными 'телеграммопоэзами'.

 Дождливый август мы провели, развлекая пионеров: Оля играла на гитаре и пела пионерские песенки, а я показывал им общежитейские фокусы и делал стойку на столе, выпивая при этом стакан вина через соломинку.

 В сентябре начались занятия и кончался третий квартал года - пора подписывать процентовку по научной работе во Львове. Лиля не захотела ехать, хотя я и держал её на теме, Толя Черный приболел, и я поехал сам.

 С Тамарой Федоровной шли постоянные раздоры, доходящие до скандалов. А когда я начинал собирать вещи и уходить, она тут же примирялась со мной и упрашивала остаться. Все это было очень тяжело для меня, тем более, я-то знал, что обманываю Тамару.

 В самом начале октября я выехал в Москву, чтобы затем поездом добраться до Львова, а потом вернуться в Курск 'по-сокращенке' - через Киев. Как раз мы договорились с Олей подать заявку в ЗАГС в этот приезд, и я, не выдержав, рассказал Тамаре об этом как раз в вечер перед отъездом.

 Весь вечер Тамара плакала и почему-то била вещи, в основном, купленные мной. Грохот стоял на весь дом - ещё бы - была разбита вдребезги крупная радиола, бились посуда, зеркала. Разбитое зеркало, означающее по народным поверьям смерть, произвело на меня очень тяжелое впечатление. Я выехал из Курска весь в печальных раздумьях и переживаниях.

 Перед подачей заявления я зашел в ИМАШ, где, кроме Мони, который хотел пойти в ЗАГС вместе с нами, я встретил Элика. Тот только что купил 'с рук' красивый синий костюм и добротный кожаный пояс к нему. Но костюм не 'шёл' Элику - пиджак висел, а брюки почти не застегивались. Он уже не знал, что и делать - купленное 'с рук' проще было снова продать, чем сдать обратно (не забывайте, что это было время сплошного дефицита, а продавца 'с рук' называли страшным словом - 'спекулянт'!) Я померил пиджак - он сидел на мне, как влитый, однако в брюки могли залезть двое таких как я! Но Элик вдел в брюки пояс, затянул его на мне - и получилось ничего! Я купил костюм вместе с поясом, оказавшимся необычайно длинным (запомните его - он еще сыграет роль в моей жизни!), и в этом костюме мы с Олей подали заявление в ЗАГС.

 Вечером я выехал с Киевского вокзала во Львов, меня провожали Моня с Олей. Шёл дождь, и хоть он и не капал под дебаркадером вокзала, было прохладно. Моня обнимал Олю, надев на неё свой пиджак, и они выглядели очень счастливыми.

 Сейчас придут домой и трахнутся с радости, что меня захомутали! - почему-то подумал я. У меня вызывал всё больше подозрений готовящийся 'странноватый' брак. Что же ждать от него? Пока только болезненного разрыва отношений с Тамарой. А что дальше, когда этот брак зарегистрируют? А где я буду жить, если легкомысленная Оля вдруг найдёт себе кого-нибудь? А где работать? Ведь устроиться с места в карьер профессором - не так просто! Не пойду же я работать грузчиком или землекопом на кладбище, где всех подряд берут!

 Под эти неоднозначные мысли отошёл поезд. Во Львове дождь шёл не переставая, а у меня ни плаща, ни зонта. А я был всё в том же костюме, купленном у Элика. Кое-как, на такси добрался до ГСКБ, подписал процентовки, а до отхода поезда - прорва времени! И вдруг я вспомнил, что сегодня - шестое октября, мой день рожденья. Я всегда помнил об этой дате заранее, а тут - напрочь забыл! Тридцать восемь исполнилось, как Пушкину - почему-то провёл параллель я.

 Я зашёл в кафе, взял вина, выпил за свой день рождения. Первый раз я его встречаю один, и как на грех - ни одного товарища, ни одного знакомого. Не идти же обратно в ГСКБ и предлагать практически чужим людям выпить со мной!

 В кафе я попытался познакомиться с девушками, но был грубо 'отшит'. Хорошо, решил я, здесь - ладно, а завтра в Киеве я встречусь с учеником - Осей Юдовским, с которым столько связано, которого я устроил в Киев на работу! Звоню Осе, он дома. 'Ося, - говорю я, - сегодня выезжаю в Киев, завтра позвоню тебе, встретимся!' Но Ося, оказывается сегодня же вечером едет в Москву, билет уже взят, и отложить поездку нельзя, так как он сдаёт экзамены в аспирантуру.

   - Вы же сами меня туда устроили, - напоминает Ося, - не срывать же поступление!

 Я вспомнил, что действительно, рекомендовал Бессонову взять Осю, всё фактическое руководство аспирантом я брал на себя. Мы с Моней, преодолев кучу препятствий 'по пятому пункту', добились его допуска к экзаменам. Кто из молодёжи не знает, что такое знаменитый 'пятый пункт' - напоминаю, что под этим пунктом в советском паспорте была национальность. А Ося был евреем, и этим всё сказано.

 До отхода поезда оставалось свыше трёх часов. Посидев ещё немного в кафе, я пошёл гулять по магазинам. В одном из них взял две бутылки вина, дешёвого, но крепкого - 'Биле мицне'. В народе его называли биомицином.

 Магазин, где я брал вино, был с самообслуживанием. И вот, одновременно со мной, туда зашёл мальчик или, правильнее, парень лет восемнадцати, с признаками ненормальности. Таких детей обычно называют имбецилами или олигофренами. Учатся они в 'спецшколах', работают на несложных специальностях. А этот парень схватил бутылку водки и спрятал её за пазуху. Это не укрылось от меня, и я стал наблюдать, что же будет дальше. Паренёк долго ходил по магазину, надеясь запутать охрану. Но две здоровенные тётки-охранницы, конечно же, заметили воровство, и, пошептавшись друг с другом, стали ждать у выхода больного паренька. А тот, выходя, не показал, что взял. И тогда одна из тёток засунув руку ему за пазуху, достала бутылку, а вторая нанесла парню оглушительный удар по затылку.

 Парень оказался слаб духом, он повалился на кафельный пол, покрытый жидкой грязью, и, катаясь по нему, вопил диким голосом. Тётки пинали его ногами, вымазывая в грязи, а парень, гримасничая от боли, истошно орал.

 - Уже который раз ворует, никак не можем отучить! - жаловалась охранница публике.

 И хоть я понимал, что она где-то права, но от увиденной картины тошнота подступила к горлу. Невозможно было смотреть на этого парня, который и не думал подниматься с грязного пола, некрасиво, с ужимками, плача, и размазывая грязь с кровью по лицу.

 Я с омерзением вышел из магазина, и тут же на улице выпил 'из горла' бутылку вина. Бросив 'тару' в урну, я заспешил на вокзал, благо он был недалеко. Там зашёл на почту и отослал заказным письмом акты процентовок в бухгалтерию КПИ. Выбросив квитанцию и хитро улыбаясь, я пошёл на перрон. До отхода моего поезда, который стоял на ближайшем пути, оставалось минут сорок. Но решение уже было принято:

 Я прошёл в хвост поезда и даже дальше, где перрона уже не было, но решётчатая ограда продолжалась. Вдоль ограды росли мощные деревья, кажется липы. Я поставил портфель на землю и распоясался, придерживая огромные брюки рукой, снял с ботинок шнурки, и одним из них подвязал брюки, стянув петельки на поясе, чтобы они не спадали. Потом с трудом полез по решётке на ограду, держа ремень и второй шнурок в зубах. Там отыскал ветку покрепче и, опустив вниз ремённую петлю с пряжкой, стал шнурком крепить конец ремня к ветке. Помогли мне достаточно крупные отверстия, шедшие почти до самого конца ремня - в них-то я и продел шнурок для крепления.

 Надёжно закрепив ремень на ветке, я спустился и достал вторую бутылку вина - не пропадать же добру! Сел на свой портфель и выпил эту вторую бутылку тоже 'из горла'. Поджидая, пока 'дойдёт', я решил, что пора лезть на ограду в последний раз.

 Но теперь это оказалось не так уж легко сделать - вторая бутылка сыграла свою роль, а кроме того, у меня исправилось настроение, и я стал подумывать, вешаться ли вообще: Захотелось в Киев, в мой любимый Гидропарк. Вспомнилась Москва, Оля и Моня, которые могут лишиться мужа и друга. Подумал о тёплом уютном поезде, о мягкой постели:

 Я быстро достал перочинный ножик и, подпрыгнув, ухватился за ремённую петлю. Подтянув её на себя как можно ниже, полоснул ножом по ремню и отхватил его нижнюю часть. До отхода поезда оставалось около пяти минут. Спрятав ремень в портфель, я, петляя, побежал к своему вагону. Проводница подозрительно оглядела бородатого и хмельного пассажира в заляпанном костюме, перекошенных висящих брюках и ботинках без шнурков. Однако билет был в порядке, и в вагон меня пустили. Я упал на свою нижнюю полку и мгновенно заснул. Проснулся я только тогда, когда в окнах поезда засияло яркое киевское солнце.

 В Киеве было тепло, сухо и солнечно. Я тут же сел на метро и через десять минут уже проезжал над великолепным Днепром, любуясь золотыми куполами Лавры. А ещё через несколько минут я был в моём любимом Гидропарке и побрёл к закусочной 'Колыба'.

 Там мне выдали шампур с нанизанными на него кусочками сырого мяса, и я с удовольствием принялся сам готовить себе шашлык над длинным стационарным мангалом. Когда шашлык был готов, я взял бутылку 'Ркацители' и прекрасно позавтракал.

 А потом, раздевшись на пляже, выбил и вычистил свой костюм, вдел в брюки остаток ремня, который оказался как раз впору. Выйдя в город, купил шнурки и завязал, наконец, себе ботинки. После чего стал полностью готов к труду и обороне! И ещё раз дал себе крепчайшее слово джигита - ни в коем случае больше не вешаться. А если травиться - то только алкоголем!

  

   Свадьба

  

 Регистрация брака была назначена на конец ноября. А с нового 1978 года я решил и работать в Москве. Поэтому о работе надо было подумать заранее.

 Моня советовал идти к ним в ИМАШ, но, проработав в вузах почти десять лет, я начал понимать всю прелесть университетской жизни. Есть много преимуществ работы в вузах по сравнению с НИИ. Собственно, учёным больше деваться некуда - не на заводе же 'вкалывать'.

 В вузах много свободного времени - в неделю у профессора заняты день-два, а в остальное время - делай, что хочешь. Оплата труда максимальная, столько официально нигде не платят. Постоянно общаешься с молодёжью, живёшь её жизнью - следовательно, не стареешь душой. Становишься мастером общения с аудиторией, что даёт неоспоримые преимущества в публичных выступлениях. Науку тебе не навязывают, как в НИИ, а ты выбираешь её сам. Чем хочешь, тем и занимаешься, а если найдёшь заказчика - завод, например, который даст за это деньги - ещё лучше. Любую научную консультацию получишь, не выходя из стен вуза. Нужен совет по химии: пожалуйста - на кафедру химии, по иностранному языку, физике, технологии - только зайди на соответствующую кафедру.

 Короче говоря, преимуществ - столько, что ни о какой другой работе, кроме как в вузе, я и не думал. Хорошо только, если бы вуз был автомобильной направленности - ведь я специалист по автомобильным приводам.

 Алик присутствовал во время моего с Моней обсуждения этих вопросов. Он высказал категорическое мнение: 'Иди в Завод-втуз при ЗИЛе. Это настоящий автомобильный институт. Да и база какая - весь ЗИЛ!'.

 И я зашёл в этот институт, который располагался через улицу напротив первой проходной ЗИЛа, и прошёл в деканат, конечно же, автомобильного факультета. Декан - Хохлов Николай Григорьевич - принял меня очень дружелюбно. Как мне показалось, я его вполне устраивал. Молодой профессор, доктор наук, автомобилист - чем не желанный 'кадр' для автомобильного вуза?

 Мы договорились, что я подаю заявление на кафедру 'Автомобили', так как там не было ни одного штатного доктора наук и профессора. А на теоретической механике, куда я, было, хотел устроиться, таковые имелись. Причём к занятиям надо было приступать уже с февраля.

 Когда я выходил из деканата, мне встретилась секретарь декана Ира - серьёзная красивая девушка в очках. Да и по дороге до выхода почему-то попадались одни красавицы.- Сюда стоит поступать! - окончательно решил я, и больше ни в какой другой вуз не обращался.

 К невесте я приезжал обычно утренним поездом. Покупал на Курском вокзале цветы и пешком шёл до дома - там минут 10-15 хода. И вот, приезжаю после почти месячного перерыва на революционные ноябрьские праздники в Москву. Покупаю у азербайджанцев три большие розы на длинных стеблях и бегу на Дровяной. Открываю дверь, а Оля лежит в постели. Обычно она к моему приходу уже встаёт. Целую её, и замечаю - что-то не так. Она вся какая-то сумрачная, глаза воротит.

 Кладу цветы на стол и вижу, что одна роза отделяется от стебля и падает. Братья-кавказцы в очередной раз 'надули' меня - посадили отпавший цветок на стебель, как на кол. Оля увидела это и горько усмехнулась - всё одно к одному! Поняв, что Оля вставать не собирается, я начал было раздеваться, чтобы лечь с ней.

 - Не делай этого, - мрачно сказала Оля, - можешь не жениться на мне, но я тебе всё расскажу. - Я подхватила: и она назвала так хорошо знакомую мне болезнь, подаренную когда-то доцентом Летуновой.

 - Оля, но для этого надо, как минимум, трахнуться с больным. Это Моня? - спросил я, не веря себе.

 - Нет, ты что! - испугалась Оля, - но он теперь тоже знает об этом.

 И Оля рассказала банальную историю о своей встрече в какой-то компании с совершенно неизвестным ей студентом. Они выпили, и он проводил Олю до дома, с заходом в квартиру. И остался там до утра. Бабка - 'коммунистка' была очень недовольна и обещала даже всё жениху 'донести'. А через несколько дней утром приходит медсестра из вендиспансера, застаёт Олю дома, и сообщает, что такой-то больной сообщил о связи с ней.

 Оказывается, бравый студентик успел заразить какую-то замужнюю женщину, а муж у неё - человек 'серьёзный'. Почувствовав симптомы 'африканского вождя', муженёк заломил руки жёнушке и добился признания. Разыскал этого студента, набил ему морду и сообщил в вендиспансер. А там, под угрозой уголовного дела, разузнали о всех его связях.

 Олю обследовали и начали лечить. Но не так, как лечился я, а по варварской 'утверждённой' методике. Курс лечения - уколы каждый день, затем 'провокация'. Не проходишь её - опять курс лечения. И подписку взяли, что ни с кем никакого 'баловства' - иначе уголовное 'дело'.

 - Ты меня теперь бросишь? - надувая губки, печально спросила Оля. Я рассказала ей, как хотел повеситься во Львове, предчувствуя, среди прочего, подвохи с её стороны. И поведал ей, что уже болел этой болезнью, которая, к сожалению, иммунитета не даёт. И сказав, что всё-таки женюсь на ней, но попросил, по мере возможности, с 'посторонними' больше не трахаться. С Моней, дескать, разрешаю, а больше - ни с кем! Оля клялась и божилась, что теперь: Заклялась хрюшка на помойку не ходить!

 Оля была страшно рада, что я простил её, но попросила меня либо уехать назад, либо пойти жить к Моне. Потому, что в диспансере предупредили - пить, как и трахаться, категорически нельзя!

 - А чем ещё мы будем с тобой все праздники заниматься? - наивно спросила Оля, - я и вообще изведусь вся. К свадьбе излечусь - и тогда всё наверстаем!

 Я оставил ей денег на свадебное платье, туфли, кольца, на другие расходы, и сказал, что уеду обратно в Курск. Так я и хотел поступить, но: Был последний рабочий день перед праздниками. Я зашёл в ИМАШ и увидел в лаборатории Элика. Моня тут же отозвал меня в сторону и с ужасом сообщил о болезни Оли. Рассказал, что он ходил проверяться, но у него всё в порядке. За кого он больше переживал, за себя или за Олю - непонятно.

 Элик был очень рад видеть меня. У него, видите ли, сегодня не хватало партнёра по его сексуальным баловствам. Я дал согласие, Элик тут же позвонил, куда следует, и мы ушли. И я с удовольствием завалился с ним на его конспиративную квартиру. Не успели мы и 'приложиться' к бутылке, как в квартиру позвонили, и радостный Элик впустил: сразу двух женщин. Рослые, в теле, как сейчас называют 'тёлки', слегка поддатые, они ввалились в квартиру, принеся с собой запах духов и праздничную атмосферу.

 Между тостами я спросил-таки на ушко Элика, что это означает, когда их две? Он очумело поглядел на меня и ответил, что это означает - каждому - своё, или, правильнее, каждому - своя. Я, будучи педантом, всё-таки переспросил, что если так, то которая из них - моя?

 - Выбирай! - бросил мне Элик и занялся разливанием вина.

 Выбирать не пришлось, так как меня самого выбрали. Одна из дам, представившаяся Галей, села на софу рядом со мной и предложила выпить на брудершафт. Я не заставил себя уговаривать и, в очередной раз, вспомнил проверенный мопассановский способ. Галя аж завизжала от восторга - оказывается, она не читала Мопассана. Пришлось пить на брудершафт и со второй дамой - Ниной.

 Элик же способа этого не признавал - если уж в рот попало вино, то расставаться с ним - грех!

 Первую ночь мы переспали вчетвером у Элика, а на следующий день Галя забрала меня к себе на квартиру. Я поначалу подумал, что это какие-нибудь 'девушки по вызову', а они оказались обычными 'порядочными' незамужними женщинами, инженерами, сотрудницами Элика.

 Мы с Галей - роскошной блондинкой, почти 'Купчихой' Кустодиева, прекрасно сошлись во вкусах. Более того, она меня даже кое-чему научила в благодарность за мой мопассановский поцелуй. Так сказать, 'в порядке обмена передовым опытом', что было актуально в то социалистическое время. Галя пригласила меня заезжать к ней и впредь.

 Закончились праздники, и я с тяжёлым сердцем поехал в Курск. Тамары я не застал дома. Зашёл к ней на работу, она была рада мне, сожалела, что устроила 'обструкцию' перед отъездом. За праздники она поняла, что жизнь одна, и нечего её портить. Камень свалился с моей души, но ненадолго. Тамара знала, что двадцать седьмого - регистрация, и я ожидал к этому времени новых 'концертов'. И они выразились в том, что Тамара взяла недельный отпуск, как раз на время моей поездки в Москву, и отправилась в Киев.

 Она заранее созвонилась со своим бывшим любовником, который там жил, и направилась к нему. Я знал о существовании такового, и, отправляясь в Киев, Тамара открыто заявила мне об этом. Дескать, если тебе можно жениться, то почему мне нельзя немного 'пофлиртовать'?

 У меня опять голова пошла кругом, от всех навалившихся на меня проблем. Я всё воспринимал всерьёз, и это было большой нагрузкой на мою 'буйную головушку'. А она (головушка) оказалась неготовой к таким перегрузкам, тем более в условиях моей жёсткой диеты.

 Что ж, выехал я в Москву, встретился с Олей, которая, как оказалось, ещё была не готова исполнять свой супружеский долг. Или в диспансере издевались над ней, или она действительно не выдержала теста на 'провокацию'. Зато она приобрела длинное свадебное платье, почему-то зелёного цвета, лаковые туфли на каблуках и обручальные кольца с 'алмазной гранью'. Оля совершенно не умела носить платье и туфли на каблуках - она постоянно путалась в платье и спотыкалась на каблуках, тихо матюгаясь при этом.

 К нам подъехал на такси Моня, а в ЗАГСе уже ждали нас Алик и подруга Оли - Зоя, свидетельница со стороны невесты. Моим свидетелем был Алик, так как Моня наотрез отказался от такой роли. Он счёл её аморальной - вот ещё моралист выискался - Жан Жак Руссо карайларского разлива!

 Нас в темпе и весело зарегистрировали, сфотографировали, напоили шампанским, попотчевали Мендельсонами. А оттуда мы уже на двух такси поехали в ресторан 'Седьмое небо' на Останкинской башне, где Моня и Алик, оказывается, зарезервировали места.

 - Предупредили бы меня, черти, - возмутился я, - а вдруг я денег с собой не взял!

 - Ничего, богатенький Буратино, - успокоили меня 'черти', - мы бы тебе одолжили!

 К сожалению, была облачность, и панорама Москвы не была видна. Сидели в круглом зале, как в самолёте - ярко светило Солнце, а внизу были облака. Солнце как-то нереально быстро двигалось вокруг нас, а это, оказывается, зал сам вращался на башне, как на оси.

 Выпили шампанского за 'советскую семью образцовую' и вскоре спустились. Время пребывания там было регламентировано. Выйдя из ресторана, пошли на квартиру Оли и там продолжили свадебную пьянку.

 Зоя, красивая, но наивная девушка, подруга по 'художественному цеху', всё приговаривала Оле: 'Как я тебе завидую!'. Я даже заметил Зое: 'А где ты сама-то раньше была?', за что Оля сердито оборвала нас.

 Настало время провожать гостей. Алик и Зоя, поцеловав нас, вышли из квартиры, а подвыпивший Моня всё не уходил. Он как-то глупо стоял у двери и моргал мокрыми глазами. Оля выталкивала его за дверь, а он пассивно сопротивлялся. Я предложил ему остаться, но разъярённая Оля уже грубо вытолкала его вон.

 - Этого только сейчас не хватало! - в сердцах сказала она.

 Мы остались вдвоём и снова сели за стол. Оля смотрела на меня грустным долгим взглядом ребёнка, которому из-за ангины не позволяют есть мороженого. А это 'мороженое' сидит рядом за столом и издевательски посмеивается.

 Я, шутя, рассказал Оле анекдот про комедию, драму и трагедию:

 'Комедия - есть кого, есть чем, да негде!

 Драма - есть где, есть чем, да некого!

 Трагедия - есть кого, есть где, да нечем!'

 - Так вот у нас, выходит - трагедия! - патетически заключил я.

 Оля вскочила, ударила кулаком по столу и риторически вопросила:

 - Неужели так ничего и нельзя сделать?!

 Я залез в карман, медленно достал из него блестящий пакетик и поводил им перед носом у Оли.

 - Что это? - недоумённо спросила Оля.

 Оказывается, она даже никогда не видела наших маленьких резиновых защитников. Слышала, что есть такие, но не использовала и даже в руках не держала их. А ведь они могли бы оградить Олю от постигших её, мягко выражаясь, неприятностей.

 - Пардон, а как же ты предохранялась от беременности всю свою активную половую жизнь? - удивился я.

 - Не такую уж и активную, - обиделась Оля, - я не предохранялась никак. Просто не беременела, и всё!

 Я аж протрезвел от наивности теперь уже моей жены. Так она могла родить от кого угодно, да и может сделать это сейчас от Мони, и мало с кем ещё её потянет переспать. А я буду официальным отцом этому ребёнку! Надо как-то срочно учить её уму-разуму, а не то 'подзалететь' могу и я сам.

 'Резиновый друг' выручил нас, но не на сто процентов. Олю раздражали все эти лишние, с её точки зрения, манипуляции, и удовольствия от такого 'разделённого' общения она не получила.

 - Дитя природы, - думал я, - и это в Москве в конце двадцатого века! А ещё француженка!

 В следующие дни мы занимались вопросами моей прописки у Оли в комнате, и я побывал ещё раз на месте своей будущей работы. Подтвердил, что прямо со второго января смогу приступить к занятиям (второе января был тогда рабочим днём; хорошо, что хоть первый день года стал уже выходным!). Трудностей ни с первым, ни со вторым вопросом не возникло.

 А проблема, причем, как оказалось, роковая, была в том, что мне захотелось встретиться с моей 'купчихой' Галкой. Олю-то и в койке не было видно, а тут - так много хорошего! Ну и придумал я легенду о том, что по работе мне нужно заехать на Серпуховской автозавод (тот, который выпускал мотоколяски). А оттуда уже в Курск, тем более, что это по дороге.

 Оля проводила меня на электричку; я обещал заехать ещё пару раз в декабре и уехал. А по дороге вышел в Текстильщиках, благо Галка жила неподалёку - в Кузьминках. Конечно же, я предварительно созвонился и договорился с ней.

 Шёл последний день ноября. Моросил дождь, но я был весел и доволен жизнью. Всё, намеченное планом, я выполнил, да ещё изыскал возможность и гульнуть! Ничто не предвещало драмы, которая чуть не стала трагедией.