Может создаться впечатление, что я всё время только пьянствовал и тесно общался с дамами. Уверяю вас, это совсем не так! За время после защиты докторской вышли десятки моих статей, в основном в соавторстве с Моней. Я уже защитил докторскую, теперь наступал черёд Мони, а у него трудов было недостаточно. Вот мы и навёрстывали упущенное. Было также получено около сотни авторских свидетельств на изобретения. Всего их у меня около трёх сотен, а данный период был самый плодотворный. До защиты докторской я выпустил всего одну монографию, правда, первую в мире по инерционным аккумуляторам. А уже после защиты вышли книги: 'Инерционные двигатели для автомобилей' 'Маховичные двигатели', 'Накопители энергии', 'Инерция', 'Инерционные устройства в технике'. И всё в хороших издательствах: 'Машиностроение', 'Наука', 'Транспорт', 'Знание'. В один год вышли даже две книги в разных издательствах, но с одинаковым названием - 'Накопители энергии'. Одну из них я издал под псевдонимом - 'Н. Маховичный'. Весь юмор в том, что в ней я сурово полемизировал с вышедшей чуть раньше моей же книгой без псевдонима. И мне часто потом приходилось слышать: 'А Маховичный считает, что это не так!'. Тогда я уверял оппонентов, что Н. Маховичный уже переменил своё мнение. 'Откуда вы знаете?' - удивлялись 'Фомы-неверующие'. 'А потому, что Н. Маховичный - это я и есть!' - и показывал квитанцию, где гонорар за книжку Н. Маховичного был выписан на моё имя. Большинство из этих книг было, затем переведено на иностранные языки и издано в Европе.

 Но особенно дорога мне моя научно-художественная автобиографическая книга 'В поисках энергетической капсулы', где я описываю свой поиск и разработку супермаховиков. Сто тысяч экземпляров книги были раскуплены мгновенно, и её переиздали таким же тиражом в 'подарочном' варианте - с шикарной обложкой, в цвете, с художественными фотографиями и т.д. Немцы перевели её на свой язык и издали в Германии.

 Благодаря этой книге я завязал с немецкими специалистами и бизнесменами тесные отношения. Более того, по этой же причине у меня появились в Германии друзья - супруги Саша и Лена. Несмотря на разницу в возрасте, они теперь одни из самых близких моих друзей.

 Так что, если человек - выпивоха и повеса, то это ещё не означает, что он - бестолковый. Но я, пожалуй, даже зря начал об этом разговор, так как конца он не имеет.

 Можно проводить тысячи примеров, когда выпивохи и повесы оказывались великими музыкантами, художниками, поэтами, учёными и даже политическими деятелями. Куда же уж дальше - великими спортсменами, чемпионами мира и Олимпийский игр. И не только шахматисты (Алёхин, например), но даже и штангисты, что кажется совершенно немыслимым.

 Я был знаком с одним из таких, величайшим спортсменом-самородком, выступавшим в среднем весе в 60-е годы прошлого века. Не называю его фамилии, чтобы не оскорблять его памяти - его уже нет с нами. Все, кто имел когда-то какое-нибудь отношение к тяжёлый атлетике, знают и помнят, кто был в эти годы чемпионом мира и Олимпийских игр в среднем весе. Он 'бил' знаменитого американца японского происхождения Томми Коно, бывшего, кстати, моим кумиром. Я видел этого нашего великого спортсмена в Сухуми, где он был на сборах. Он днём тренировался, а вечерами крушил ларьки и другие мелкие постройки на берегу моря, как будто они были картонными. Да и людям лучше было не попадаться на его пути. Меня-то он не трогал, как 'своего' (не подумайте дурного, я имею ввиду - штангиста), а кое-кому перепадало как следует. Это был человек-скала! Сибиряк, бывший золотодобытчик, он добыл максимум золота на соревнованиях. Но вино всё-таки погубило его.

 В то же время, сколько людей совершенно непьющих, верных мужей и точных исполнителей - поразительно бестолковых! Я уже не говорю об их творческих возможностях. Но сам я, будучи заведующим кафедрой, предпочитаю иметь в коллективе непьющих, морально устойчивых сотрудников и преподавателей, чем талантливого пьянчужку и аморальщика! Знаем мы таких не понаслышке!

 В конце 70-х годов я заметил среди своих студентов талантливого юношу и стал давать ему задания. Особенно хорошо получалось у него написание заявок на изобретения. Звали студента Сашей, фамилия была Серх. Так мы с ним получили авторские свидетельства на несколько десятков изобретений в области маховиков и приводов к ним.

 А начали с оригинальной маховичной катапульты (для разгона самолётов с авианосцев и тому подобного), и назвали изобретение 'Средство для разгона масс'. Потому, что действительно разгонялась какая-то масса - самолёт, ракета, просто груз и так далее. И на это изобретение пришёл запрос из: КГБ. Оказывается, там решили, что это средство для разгона масс: народных. То есть вышедшей на демонстрацию толпы, вроде водомёта. Но пришлось разочаровывать 'товарищей' с Лубянки.

 С Сашей мы скоро сошлись характерами. Он часто приходил ко мне домой, мы занимались наукой и нашими изобретениями. Ну, и 'обмывали' свои успехи. Несмотря на разницу в возрасте - ему было около двадцати, а мне - под сорок. Вскоре и мой младший сын Леван, закончив службу в армии, приехал в Москву, где я устроил его на ЗИЛ, как тогда говорили 'по лимиту'. Леван часто бывал на кафедре и сумел покорить сердце нашей молоденькой красивой сотрудницы - Наташи. Они вскоре поженились, а Леван поступил учиться в наш институт на вечернее отделение. Работал он на ЗИЛе шофёром.

   Леван был рослым, сильным и красивым юношей. Левану была не очень понятна моя дружба с его ровесником Сашей, и я 'признался' ему, что Саша - мой внебрачный сын. Дескать, с маменькой его гулял, ещё будучи на студенческой практике в Москве, что совпадало по времени. Позже, когда Леван, да и я сам, познакомились с Сашиной мамой, она оказалась лет на десять старше меня. Леван высказал сомнение в моём отцовстве Саши, но я пояснил, что мне было 19, а ей 29, а это почти одно и то же.

 Мы с Сашей вместе ходили в спортзал, даже выезжали в отпуск на отдых. Он с отличием окончил институт; я его взял к себе в аспирантуру и сделал его моим заместителем по всем кафедральным и научным делам. Саша был интересным высоким блондином с высокомерным видом и поведением. Все студенты от него бежали ко мне, пытаясь получить поблажки. Но Саша перехватывал их по дороге и 'карал' двойками, приговаривая:

   - Нурбей Владимирович добрый, а я вот - злой, злой! - и расправлялся с молодыми бездельниками.

 С Сашей мы впервые начали заниматься вариаторами и бесступенчатыми передачами, очень перспективными для автомобилей. Но и супермаховики мы не 'забрасывали'. На людях Саша со мной был на 'вы', ну а 'тет на тет' (как любили говорить в Тбилиси), тем более в застолье, он переходил на 'ты'. И иногда критиковал сурово, в основном, за мягкотелость. Это меня-то - и за мягкотелость! Можно только представить каким жёстким человеком был он сам.

 Но основная научная работа и тесные взаимоотношения с Сашей ещё впереди. А пока не будем забывать, что идёт ещё поздняя весна 1979 года.

  

   Второй развод. Жизнь продолжается

  

 Моня, наконец, развёлся с женой, но свободным так и не стал. Капа звонила ему на работу, требовала немедленно явиться домой по той или иной причине. И тот 'поджав хвост' бежал, куда ему велели. Оля с Моней начали подрабатывать на аудиторской работе; сейчас эта работа так называется, а в те времена они просто проводили ревизию бухгалтерских документов и их списание. Бухгалтерскую макулатуру вывозили грузовиками. Какое право они имели на эту деятельность - не знаю, вероятнее всего его не было, но зарабатывали прилично. Даже Сашу брали себе в 'подмастерья', но потом я запретил уродовать студента.

 Работа, а вернее 'халтура', снова сблизила Олю с Моней, и в мае месяце Оля объявила мне, что едет отдыхать с Моней на всё лето. Сам Моня при этом трусливо прятался от меня, заявив по телефону, что если я разрешу, то они едут, ну, а если нет - так нет! Кстати, телефон нам к тому времени поставили, чему мы с Олей были страшно рады.

 Мне не жалко было отпускать Олю - ничего нового или вредоносного Моня с ней сделать не мог бы. Но страх, что бестолковые в сексуальном отношении мои друзья могут 'заделать' ребёнка, покоя мне не давал. Ещё бы - ребёнок будет считаться моим, если даже будет рыж, светлоглаз и странноват, как Моня. И я высказал свои опасения Оле.

   - Тогда давай разведёмся! - просто предложила она.

 Меня покоробило её легкомыслие: то уверяет, что любит больше всех на свете, а то - давай разведёмся! Но предложение Оли мне понравилось своей полезностью; тем более, она заявила, что про развод мы никому не скажем. У меня создалось впечатление, что моим друзьям так хотелось поскорее умотать на море, что они на всё были готовы.

 Моня сопровождал нас в ЗАГС, куда мне просто неудобно было показываться. Там была молодая и красивая начальница ЗАГСа - Марина. Она с такой симпатией отнеслась во время бракосочетания ко мне, что не хотелось огорчать её разводом. В результате Оля с Моней буквально втащили меня, сопротивляющегося, в приёмную к Марине, как раз тогда, когда она выходила из кабинета.

 Оля была, естественно, не в свадебном платье, а в разодранном джинсовом костюме и кепчонке. Моня тоже был в своём обычном виде - мятых брюках и ковбойке с брезентовым рюкзаком за спиной. В рюкзаке было всё - книги, рукописи, плащ на случай дождя, продукты, которые попадались ему по дороге, и которые без особой очереди можно было купить. Всклокоченные рыжие волосы и безумные глаза гения довершали портрет Мони. Моню часто 'брали' на улице и тащили в вытрезвитель, хотя он был 'трезв, как стёклышко', или 'сухой как лист'.

 Марина тут же узнала меня и спросила, что нам надо.

 - Вот, на развод меня ведут! - пожаловался я.

 - Хорошо, заходите ко мне, - огорчённо пригласила нас Марина, - а этому что здесь надо? - и она сердито указала на Моню. Тот тут же выскочил за дверь, чуть ни прищемив свой рюкзак.

   - Рассказывайте, в чём дело? - предложила Марина, усадив нас перед собой.

 Оля стала возмущённо рассказывать, что я целые дни пьянствую и даже: На это 'даже' я поднял кверху палец и спросил Олю:

 - И мне тоже можно рассказать про твои 'даже'?

 Оля мотнула головой и продолжала.

   - Хорошо, обойдёмся без 'даже'. Он не даёт мне свободы действий, не пускает меня:- и она осеклась.

   - Куда не пускает? - ехидно переспросила Марина.

   - На море с этим рыжим другом! - выпалил я.

   Оля укоризненно взглянула на меня.

   - Оля, ты же знаешь, что я всегда рублю правду-матку! - испуганно оправдывался я.

   - Про матку бы помолчал! - презрительно бросила мне Оля, - а что, я не имею права ехать на море с другом без каких-нибудь грязных намёков? - обратилась она к Марине.

   - Эх, а я полагала, что вы - серьёзные люди! Особенно вы, Нурбей Владимирович, вы произвели на меня такое солидное впечатление! Все сейчас разводятся, вот и я - начальник ЗАГСа, и представляете - тоже развожусь!

 Я посмотрел на красивую, умную, добрую Марину и осторожно, 'по-еврейски', спросил:

   - И как скоро вы будете свободным человеком?

 Мой вопрос взорвал Олю.

   - Что, теперь Марине хочешь жизнь испортить? Вы, Марина, не верьте ему - такой алкаш, такой кобель, а подходит культурно, как Дон Жуан какой-нибудь!

 Марина тихо хохотала, закрыв лицо руками. На крики Оли Моня открыл дверь в кабинет и оглядел всех безумным взглядом. Марина захохотала в голос, уже не прикрываясь.

 - Всё ясно! - констатировала она, - с вами бесполезно говорить о супружеском долге, о браке, о семье; вы живёте на каком-то своём облаке, и у вас свои законы! Заходите, - она написала дату на бумаге, - и я вас разведу. Всё!

 Мы развелись и Оля взяла назад свою девичью фамилию, - ей не нравилось, когда все спрашивали у неё: 'А какая у вас нация?'.

 Развод отмечать на Останкинской башне не стали, ну, а дома выпили втроём прилично. Моню на радостях развезло больше всех, и он стал требовать, чтобы сегодня Оля легла с ним. Я не возражал. Но Оля огрела его, как и меня раньше, гегелевской 'Феноменологией духа' по голове, отчего Моня мгновенно поумнел и улёгся на узкую тахту. Ну, а мы с Олей, по привычке - на наше брачное ложе.

 Моня взял отпуск за несколько лет (он все последние годы не брал отпусков, гулял неделю-другую, просто не являясь на работу), и они уезжали на целый квартал - июнь, июль, август! Мне сказали, что будут звонить и рассказывать, где и как они отдыхают.

 Я проводил 'мою семью' на поезд, отправляющийся с Курского вокзала, мы ещё выпили в их двухместном купе (видать, подхалтурили прилично!), и грустный пошёл домой. Время было дневное, но я выпил, и делами заниматься не мог. Сижу так дома у телефона, брошенный молодой женой, которая, не стыдясь меня, уехала на море с любовником, и от мыслей этих чуть не плачу.

   - Лора? - задумываюсь я, сняв трубку, - нет, там уже всё кончено! Галка с Нинкой? - хорошо бы, да воспоминания страшные - охота ещё один инсульт заработать? Тамара 'маленькая'? - нет после всего, что произошло, мне туда хода нет. А почему именно 'маленькая'? Почему не обычная, то есть мамонтовская Тамара Ивановна. Тут даже в Курск ехать не надо!

 Звоню во ВНИИторгмаш, с замиранием сердца жду ответа. И вдруг родной, низкий, необычайно красивый и сексуальный голос спрашивает: 'Вам кого?'.

   - Томуля, ты простишь меня? - как можно жалобнее пролепетал я.

   - Нолик, Ноличка! (она так иногда меня называла) - радостно прокричал голос на том конце провода, - да нечего нам прощать друг другу! Все хороши - кого не вороши! Где встретимся?

   - Давай на Таганке, у входа в театр. Но ты не бойся, я тебя туда не поведу, там поблизости другой театр есть - двух актёров! - ответил я ей загадкой.

 Договорились на пять вечера. Я сбегал в магазин, принёс чего надо. Прибрал брачное ложе, да и вообще в квартире. Потом уже вспомнил, что этого нельзя делать, пока уехавшие не доберутся до места. А если бы они во Владивосток поехали бы, то что, неделю сидеть в грязи? - разозлился я и решил, что все эти приметы - туфта. Но оказалось, что не совсем.

 Стою я у театра на Таганке и размышляю - что за лапшу повесить на уши Тамаре. А потом решил - говорить только правду, ведь я же не профессиональный лгун. Тем более Тамара - свой человек, она всё поймёт и простит!

 И вот из дверей метро выскакивает улыбающаяся Тамара и близорукими глазами в очках ищет меня. Я машу ей рукой, она перебегает дорогу, и мы встречаемся. Целую её, и ощущаю далёкий знакомый запах волос, кожи, вкус губ. Это же всё моё, родное! Это её голос - один из миллионов! Почему же моей женой была не она, а другая?

 Странная штука - жизнь: человек предполагает, а Господь располагает! Вот я был законным мужем совершенно другой женщины, а теперь она катит в поезде с моим лучшим другом! Но тут я вспомнил признание 'моего лучшего друга' Мони о совращении его Тамарой Ивановной и вернулся на Землю.

 А на земле, на моей родной Таганской земле, рядом со мной - моя самая большая любовь! И мы бодрой походкой зашагали к Дровяным переулкам, где находился мой, заметьте, мой дом!

 Тамара с интересом наблюдала, куда это я её веду, но вопросов не задавала. Но когда я открыл ключом входную дверь и впустил её в просторную квартиру, она не удержалась и спросила: 'Чья это квартира?'

   - Моя! - гордо ответил я.

 Тамара молча включила свет и стала осматривать помещение. Внимательно посмотрела на широченную кровать в алькове, на рисунки, висящие на стенах. Фотографии не было ни одной, а рисунков - много. Здесь же не фотограф живёт, а художник! Рисунки были карандашом и пастелью; а изображён на них был один и тот же человек - я. В задумчивой позе, в плавках и со штангой, с рюмкой вина, а также замечательный динамичный рисунок, где я пляшу лезгинку с кинжалом в зубах под музыку Мони. Сам Моня с невероятно хитрой улыбкой и копной рыжих волос, как рыжий Мефистофель, играет на пианино дикую мелодию. А я уж под неё выплясываю! Всё, как и имело место быть в жизни!

 Тамара, конечно же, узнала Моню, и удивлённо спросила, кто всё это рисовал.

   - Художника приглашали, - уклончиво ответил я, - Водкина-Опохмелидзе по фамилии.

   - А не Сутрапьяна или Стограммовича? - продолжила Тамара, хорошо зная притчу про хмельные фамилии, - а может, японца Токанава-Тояма?

 Тамара осмотрела большую кухню, ванну в которой поместился бы сам 'дядя Стёпа', а заодно и умылась.

   - Соловья баснями не кормят! - провозгласила Тамара, садясь за стол на кухне, - наливай, если есть что!

   - Ты забыла украинского художника Наливайко, - напомнил я, разливая вино по стаканам.

   - За любовь после брака! - провозгласил я, и выпил свой стакан.

 Тамара отпила свой стакан и недоумённо спросила: 'Ты что, ещё второй раз не женился?'

   - Обижаешь, я уже и со второй женой успел развестись! И вот, живу здесь, работаю в вузе в Москве.

   - А я ещё не развелась! - вздохнула Тамара, - и я, в свою очередь, прикусил язык.

   - За кем же ты замужем, за Бусей? - высказал я единственно возможный вариант.

   - Держи карман пошире! - евреи со своими жёнами не разводятся, - за Лёшей-алкашом я замужем. Помнишь такого?

 Я аж рот раскрыл от удивления.

   - Чего удивляешься? Ты, что ли, сам по большой любви женился? Тогда почему так быстро развёлся? Да и вообще, может ли у тебя быть настоящая любовь к кому-нибудь, кроме меня?

   - Нэт, нэ можэт, нэ за что! - переходя на кавказский говорок, решительно выпалил я.

   - Вот и ладушки, - примирительно сказала Тамара, - мне тоже надоело в Мамонтовке жить и в туалет зимой за сто метров бегать! А так я вот разведусь, как ты, и квартиру в Москве получу. Потому, что наш с Лёшей дом на снос назначен!

   - Тогда пьём за любовь до брака, имея в виду нашу с тобой большую любовь и, возможно, брак в будущем! - поправился я.

   - Тогда компромиссный тост - за любовь вместо брака! - предложила Тамара, и мы дружно выпили.

 Посидели мы неплохо, а потом отлично полежали на широком, нашем с Олей брачном ложе.

 Вечером позвонил Ося, как обычно по научным вопросам. В разговоре с Осей мне в голову пришла практичная мысль. Я спросил Осю о его планах на лето. Он, конечно же, ответил вопросом на вопрос: 'А что?'.

 - А ничего, хочу поехать с подругой летом в Киев, жилья не найдётся?

 - Для вас - всегда пожалуйста! - обрадовался Ося, - летом я в Москве - осенью защита диссертации! Вы зайдите к родителям, они выдадут вам ключ от моей квартиры, я им позвоню. Вы - мой лучший благодетель и друг, родители молятся на вас!

 Тамара была рада моему предложению съездить в Киев, она оказывается, там никогда не была. Мы с ней жили на Таганке до начала июля, а когда я вышел в отпуск, то мы поездом выехали в Киев. Нас приветливо встретили родители Оси (он, конечно же, сказал, что Тамара - моя жена), и выдали ключи от квартиры Оси.

 Время мы в Киеве провели отлично. Побывали в Лавре, со страхом ходили по её подземным ходам с размещёнными там мощами святых. Были в знаменитой Владимирской церкви, расписанной Васнецовым, где на главных вратах изображён князь Владимир в плаще с орнаментом в виде множества свастик. Купались и загорали на Днепре в любимом мной Гидропарке и жарили шашлыки в Колыбе. А ещё - тренировались на стендах, воздвигнутых самодельщиками на берегу Венецианской протоки за мостом. Про эти стенды потом, уже без Володи Соловьёва, мы снимали очередную передачу 'Это вы можете'.

 И, конечно же, посетили знаменитые 'Курени' - ресторан на берегу Днепра, где мы сидели в курене с высокой конической соломенной крышей и смотрели на Днепр.

 Так вот, посидев в этом курене за одним столом с парой, возможно тоже выдающей себя за супругов, мы познакомились настолько близко, что покинули ресторан, обменявшись партнёрами.

 В эйфории я бродил со своей новой дамой по тропинкам днепровского склона и целовался с ней. Только почти через час мы вспомнили о наших любимых и принялись искать их. Нашли-таки их возле шоссе, сидящими и целующимися на пне.

 Куда бы делась Тамара без ключа от квартиры в незнакомом городе - ума не приложу! Но это её не волновало, она сидела себе на пне и целовалась! Ну, взял бы её, допустим, этот парубок к себе на ночь (в чём я сильно сомневаюсь!), но ведь потом Тамара домой не попала бы, ибо адреса не знала! А я что бы с моей новой партнёршей делал, тоже не знаю! Да знаю, конечно, но разве это дело, когда твоя баба пропадает с кем-то?

 В Москву мы вернулись в отличном настроении и хорошей форме. Тамара выглядела лучше, чем когда-либо раньше или позже. Мы пригласили Бусю на Таганку, он сперва ворчал опять что-то типа: 'Одной семьёй живём:'. Но потом он восхищённо оглядел Тамару - загорелую, стройную, отдохнувшую, в белом шёлковом платье, очень шедшем ей, и ревниво бросил:

   - У хорошего хозяина, видать была, если расцвела так!

   - Да уж, обслуживали по первому классу, не то, что некоторые! - начала было лезть на рожон Тамара, но я замял разговор по-кавказски:

 - Обижаешь, дорогой, не для себя - для друга старался! - и я протянул обе руки к Бусе.

 Посмеялись, выпили; Буся похвалил меня за 'обратный' переезд в Москву и пожелал успехов. Он был очень огорчён провалом своей докторской в ВАКе и никак забыть про это не мог. На работе он стал раздражительным и агрессивным. И вскоре с ним поступили так же, как со мной в Тбилиси - не избрали по конкурсу. Буся был шокирован таким предательством коллег, но вскоре оправился и перешёл на работу в вуз. Там и успокоился.

 Вуз - это золотое дно для умных людей. В НИИ можно до пенсии прослужить полным нулём и никто этого не заметит, а в вузе-то твоя дурость тут же, после первой лекции будет оценена студентами. Умному в вузе - раздолье, свобода творчества, общение с молодёжью! О чём думают головастые люди, идущие работать в НИИ, а не в университеты - ума не приложу!

  

   Тамара - Оля - Тамара

  

 В начале сентября Оля с Моней приехали с отдыха в Москву. Прибыли они утром, и мы с Тамарой были дома. Оля, ещё не видя Тамары, уже была 'на взводе', она покрикивала на Моню, а тот виновато суетился. Первым увидел Тамару Моня, он обрадовался ей, и они расцеловались. А тут вступила Оля:

   - А это ещё кто такая?

   - Давайте познакомимся, - предложил я, - Оля - любовница Мони, Тамара - моя любовница; остальные знакомы друг с другом достаточно близко!

 Оля заворчала, но крыть было нечем. Я отозвал Олю в сторону и шёпотом сообщил ей, что Тамара временно поживёт со мной в маленькой комнате. А Оля, как я понимаю, будет жить с Моней в большой, или переедет к нему:

 - Неправильно ты всё понимаешь, - перебила меня Оля, - я с Моней поссорилась, в лучшем случае мы будем просто знакомыми. Я полагала, что мы с тобой будем жить, как и раньше, только без регистрации. Но теперь мне надо заниматься другими делами:

 Оля всхлипнула и сквозь слёзы сообщила, что она беременна.

   - Успокойся, от Мони! - сказала она, видя, что у меня глаза вылезли на лоб. Мы устроились в Сочи в гостинице, - рассказывала Оля, - и этот чудак на букву 'м' выдавал меня за своего сына-школьника. В гостинице поверили и поселили нас в одном номере. Тогда в Сочи у нас всё ещё было в порядке. А потом мы морем переплыли в Одессу, вернее, в Ильичёвск к Феде, и там уже я поняла, что залетела. Подождали ещё месяц, думали, может быть обойдётся, но нет - всё ясно, залетела! Советуюсь с Моней, оставим, говорю, первый раз, всё-таки. А он наотрез - ни в коем случае, иначе утоплюсь в море! Делай аборт - и всё! Так и порешили, поэтому я скоро лягу в больницу!

   - Каким же я оказался предусмотрительным! - мысленно похвалил я себя, - что развёлся. Иначе Оля обязательно родила бы, и я, 'средний по величине рогатый скот', всю жизнь:Как татары - мудрый народ, говорят: 'Пять минут сигарга - на всю жизнь - каторга!'.

 Моня как-то засуетился и быстро ушёл, а мы отметили приезд Оли. Женщины быстро подружились, и к вечеру мы вместе пошли гулять по набережной Яузы, что была в пяти минутах хода. Оля, ложась спать, постелила себе в маленькой комнате на узкой тахте, а нам разрешила спать на широком брачном ложе (на котором собственно, я сплю и по сей день, но только совсем с другой Тамарой).

 Скоро Оля легла в больницу, ей сделали аборт, но как-то неудачно, или что-то там обнаружили, поэтому задержали в больнице ещё на месяц. Мы с Тамарой регулярно посещали Олю в её палате, куда тайком приносили вино. А женщины из излишков своих обедов готовили закуску. Моня не посетил Олю ни разу - чего он боялся, не поймёшь!

 Когда Оля вышла из больницы, то Тамара взяла над ней шефство. Она водила её по художественным вузам, чтобы Оля могла поступить туда. Были в Суриковском (что в двух шагах от нашего таганского дома), в Строгановском, Текстильном, где есть специальность художника по тканям. Но почему-то каждый раз Оля, приходя с собеседования, где она показывала свои работы, ложилась лицом вниз на постель и громко ревела. В её работах специалисты 'не нашли школы', понимаешь ли! А то, что рисунки всем нравятся, им наплевать!

 Новый Год мы встретили втроём, и как ни странно, очень весело. Были сильнейшие холода, около сорока градусов мороза, все боялись и нос показать наружу. Тогда я разделся до плавок и босиком, сильно выпивший вышел во двор. Я там ходил, размахивал руками, пугал случайных прохожих. Дамы смотрели на мои подвиги в окно. Тогда я и узнал о своей нечувствительности к холоду, что позволило мне позже стать 'моржом'.

 А уже поздней весной Тамара развелась со своим Лёшей и загуляла. То есть стала пропадать из дома. Мы с Олей переживали, но стали тайком от Тамары 'встречаться'. Если Тамара до часа ночи не приходила, то Оля перебиралась ко мне в брачное ложе.

 Однажды Тамара пришла часов в семь утра, сильно выпивши. Высокомерно заявила, что выходит замуж за пожилого, но очень богатого человека по фамилии Вагин. Всё хвасталась: 'Вагин приказал, Вагин послал', и тому подобное. Я разозлился.

   - Слушай, - говорю, - а когда ты выйдешь замуж за него, то переменишь свою фамилию?

   - Конечно, - гордо ответила ничего не подозревающая 'невеста', - я буду госпожой Вагиной!

   - Нет, дорогая, перемени ударение, ты будешь просто Вагиной! - убил я её своим каламбуром, - а если ты вагина, или по-русски ещё проще, то катись отсюда колбаской по Малой Спасской. А лучше - скажи 'деду' - своему престарелому Вагину - 'в Москву еду!' То есть из Мамонтовки - к нему, деду, в Москву!

 И я, на радость Оле, выпроводил пьяную Тамару за дверь. Ну, не примет её 'жених', поедет домой в Мамонтовку, это недалеко.

 Мы снова зажили с Олей как прежде. Но она была уже учёной - попросила в больнице, чтобы ей поставили 'спираль' против беременности. Так что мы были раскованы в своих действиях, не то, что раньше. Кроме того, очень раскрепощало меня то, что я уже не был связан с Олей брачными узами. Я, кажется, стал понимать грузина Коридзе, который 'в нэволе нэ размножается'!

 Летом мы поехали в Сухуми к маме в гости. Мой старший сын Владимир, который жил там же вместе с бабушкой, женился на своей институтской подруге Лене. Я, конечно же, не говорил, что развёлся, и мама ожидала мою новую жену Олю. Когда же увидела нас вместе, только спросила: 'А кто этот мальчик?'

 Оля быстро сошлась характерами с сыном и невесткой, ну а мама никак не хотела признавать Олю женщиной.

   - Я слышала, что в Москве существуют однополые браки, неужели у вас такой, а? Как стыдно! - тихо говорила она мне.

 Соседи по дому видели, как Оля в джинсах, закинув ноги на ветку олеандра, с сигаретой в зубах, 'резалась' с сыном во дворе в карты. И они тоже отказались признавать в ней женщину, тем более жену 'большого абхазского учёного'. Гомосексуализм на Кавказе исторически широко распространён, и соседи решили, что я привёз на Юг своего 'мальчика'. Но они простили мне эту слабость, как 'большому абхазскому учёному'.

 Вернулись мы в Москву - и не можем выйти из метро к своему дому, не выпускают. Мы вышли с Таганской-радиальной и увидели на площади огромную толпу народа. Мы решили, что это связано с Олимпийскими играми, но заметили, что все взоры направлены на Театр на Таганке.

   - Что случилось? - невольно спросили мы у людей.

   - Высоцкий умер! - ответили сразу несколько человек. Это было настолько неожиданно, что мы аж онемели.

   - Власти убили, не иначе! - подумал я, - но формально оказался неправ.

 Оля заплакала, мы постояли ещё немного, и пошли домой. Помянули любимого барда и занялись своими делами. Меня ждал трудовой год, а что ждало Олю - не знаю. Скорее всего, опять 'халтура' с Моней, игра на гитаре и пение. Рисование Оля забросила, как только узнала у 'спецов', что у неё нет 'школы'. Так всё оно и оказалось - 'халтура' у Оли с Моней была, а былой близости с ним уже не возникало. Близость, зато, была у нас.

 Я регулярно ходил в ИМАШ, нужно было работать с Моней по его докторской тематике. Ося успешно защитил диссертацию и уехал работать в Киев, на прежнее место. В Москву он приезжал часто.

 Как-то я увидел Инну, она весело меня приветствовала и таинственно пригласила в свою комнату после работы. 'Не иначе, понравилось в Расторгуево и хочет повторить!' - решил я, но ошибся. В шесть вечера я зашёл в комнату к Инне и увидел на столе колбу с какой-то жидкостью, бутылку газировки и два гамбургера. По какому-то случаю пьянка, и это неплохо!

 Инна заперла дверь, чтобы не беспокоили уборщицы, и мы врезали за встречу. В колбе оказался спирт, его иногда выдавали, как мы шутили, для 'протирки электронной оптики'. Уже захмелели, а причины 'застолья' я не обнаруживаю.

   - Инна, - не выдерживаю я, - скажи, в чём дело, ты снова хочешь переспать со мной или к чему мне готовиться?

   - Нет, - фыркнула Инна, - про это забудь, а вот красивую бабу я тебе 'подобрала'. Она, оказывается, как-то видела тебя и 'не возражает'! Едем?

 Кто же будет возражать против красивой бабы, тем более, что она сама 'за'? Я позвонил Оле, предупредил, что еду по делам, и мы с Инной выпили за успех 'безнадёжного дела'. Если бы Инна знала, за какое 'безнадёжное дело' она пьёт!

 Мы остановили горбатый 'Запорожец', который вела дама. Она согласилась подбросить нас, хотя предупредила, что только учится водить.

 - Я езжу очень медленно, но зато не возьму с вас денег! - весело предупредила она.

 Инна села с ней рядом и показывала дорогу. Почти через час я увидел, что мы подъехали к дому:Тамары маленькой!

 - Инна, ты что мне голову морочишь! - вскричал я, - или я не вижу, куда мы приехали?

 Инна поблагодарила даму-водителя, извинившись за мою горячность, и мы вышли.

   - Я тебя веду к Людмиле, помнишь такую красивую женщину? - пояснила мне Инна. - Она с мужем развелась и сейчас свободна. А Тамару не бойся - у неё полно поклонников. Она ушла из Академии Наук и сейчас работает официанткой в ресторане 'Охотничий'. Ты представляешь, какой у неё там контингент? Приходит домой к часу ночи, а встаёт поздно, ты её и не увидишь.

 Людмила действительно была очень красива, и я, будучи подшофе, зайти согласился. Пошли мы 'через магазин', где я прикупил вина. Пока Инна звонила в дверь, я стоял поодаль с бьющимся сердцем. Наконец, Людмила открыла, и я прошмыгнул к ней в комнату.

 Было около девяти вечера. Мы прилично набрались, сидели, шутили, смеялись. Было жарко в комнате, и я разделся до плавок. К тому же я так выглядел выгоднее, чем одетый.

 Когда пьёшь много вина, извините, часто бегаешь 'куда король пешком ходит'. Я выразительно посмотрел на Людмилу:

   - Иди так, там все спят, - успокоила она меня.

 И я пошёл, карабкаясь за стены темнющих коридоров, с трудом вспоминая дорогу в туалет, когда я по ночам ходил туда из комнаты Тамары. После яркого света в туалете, дорога назад показалась ещё темней и запутанней. Я, напрягая всю свою память, шёл на 'автопилоте'; наконец, я нащупал дверь и, открыв её, вошёл.

 В комнате горел ночник, и у кровати почти раздетая Тамара снимала с себя чулки. Ничего, не понимая, я замотал головой. Тамара взглянула на меня и спокойно спросила:

   - Нурик, это ты?

 Я закивал, дескать, да, она не ошиблась.

   - Откуда ты? - продолжала Тамара, не меняя тона.

   - Из дому, вестимо, - с сомнением, ответил я.

   - Прямо так в плавках и шёл? - не удивляясь, спросила Тамара.

   - А то, как же! Нам, грузинам, всё равно:- но дальше не стал продолжать.

   - Садись, коли пришёл, - пригласила Тамара и накинула халатик.

 Я присел на детскую кровать с проваленной сеткой, и колени мои тут же оказались выше головы.

 В таком положении застала меня разъярённая Инна, отворившая дверь без стука. С Тамарой она и не поздоровалась.

  - Вставай, пьянь, мы тебя по всей квартире ищем! - кричала она, пытаясь натянуть на меня свитер, - уже думали, что ты в унитаз провалился!

   - Инна, добрый вечер, - спокойно поздоровалась Тамара, - присядь, поговорим спокойно!

   - Я в твоих советах не нуждаюсь! - сверкнула на неё глазами Инна и выскочила за дверь. Через минуту она забросила в дверь Тамары мои шмотки и исчезла.

 Так я и остался на ночь у моей 'рабыни, выставленной на продажу'. Я повинился, что ничего не знал о состоянии Тамары после наших встреч; к тому же Инна сказала мне, что я вам не нужен.

 Тамара грустно улыбнулась:

 - Как она здорово за нас двоих решила!

 Потом Тамара без обиняков призналась, что она и сейчас беременна после лета. Она была на Азовском море в пионерлагере с дочкой. Сама устроилась на работу, а дочка отдыхала там же. Познакомилась с 'вожатым' - и вот результат.

   - Зато сегодня можно не опасаться, - рассудительно добавила она. Мы последовали этому совету и не ошиблись.

   Утром я спросил Тамару, что заставило её перейти из Академии Наук в официантки.

   - Хотела больше зарабатывать, - призналась она, - а оказалось ещё хуже. Обсчитывать клиентов я не могу, а обворовывают свои же. То скатерти украдут, то посуду. За всё платить надо, да ещё и откупаться - ведь предполагается, что официант обязательно обсчитывает клиента! Надо уходить - а то так и до тюрьмы недалеко. Уже вся в долгах!

 Я оставил Тамаре сто рублей, что были у меня с собой, и решил зайти днём к ней в ресторан пообедать и разведать обстановку. Круглый, как цирк ресторан 'Охотничий' был неподалёку от станции метро 'Ботанический сад'. Днём внутри было почти пусто. За дальним столиком 'резались' в карты два клиента, за другими, составленными вместе, расположилась цыганская компания.

 Узнав, какие столики обслуживает Тамара, я присел. Ждал долго, хотя народу не было. Наконец подошла невозмутимая Тамара, поздоровалась, спросила, что буду заказывать.

   - Ты хоть узнала меня? - удивился я.

   - Конечно, я же не пьяная! - спокойно ответила она.

 Я заказал что-то и ожидал, что Тамара не возьмёт с меня денег. Но она долго считала, путаясь в расчётах, и, наконец, насчитала восемь двадцать. Я обиженно заплатил и обещал прийти к закрытию ресторана проводить её домой.

 В полночь я подошёл к 'Охотничьему'. Люди заканчивали выходить из ресторана. Шёл бойкий разбор проституток, они перебегали от одного автомобиля к другому. Какие-то мужики пересчитывали пачки денег, передавая их друг другу.

   - Бежать надо отсюда Тамаре, пока цела! - решил я.

 Наконец, одной из последних вышла Тамара, и я взял такси. Таксист, точно решив, что я 'снял' девушку, начал сальные разговоры. Потом понял, что мы давно знакомы и замолчал.

 В комнату мы прошмыгнули незаметно. А утром Тамаре надо было опять рано вставать, и я решил остаться один. В туалет я, по привычке, вышел под утро, пока все спали, и сейчас отдыхал спокойно. Часов в десять я предполагал встать, одеться, выждать пока в квартире всё затихнет, и потом тихо выйти, захлопнув за собой дверь.

 Но вышло иначе. В комнату, резко отворив дверь, вбежали две маленькие собачки - хин и пекинесс. Уставившись своими 'нерусскими' мордами, они начали облаивать меня. Я отмахивался от них тапочкой, пока вечно пьяная старуха-соседка, ворча и рассматривая меня как экспонат, не выгнала собак из комнаты. После этого мне спать уже не захотелось, и я, быстро собравшись, ушёл.

 Вскоре Тамара легла в больницу на аборт, и я навещал её там.

   - Вот судьба-то какая у меня - навещать не от меня беременных! - подумал я и решил, что лучше всё-таки, когда не от меня. Греха меньше!

 Я настоял, чтобы Тамара, как и Оля, вставила 'что-то', предохраняющее от беременности, и теперь спокойно общался с моими 'малогабаритными' дюймовочками. Чтобы не совершать 'челночных' рейдов между Таганкой и Ленинским проспектом, я стал приводить Тамару домой. Оля была недовольна и не уступила нам широкое 'брачное' ложе.

 С молчаливой и замкнутой Тамарой-маленькой Оля общего языка так и не нашла. Она просто терпела её, раздражаясь по каждому случаю, а как-то всерьёз заявила Тамаре, что она тут не 'прописана'. Та же ей возражала, что с московской пропиской она имеет право находиться, с согласия жильца, в любой квартире города Москвы. Так мои дамы соревновались в знании бюрократического жилищного кодекса.

 Однажды у нас в квартире произошла интересная встреча, после которой я решил всё-таки приходить к Тамаре домой самостоятельно. К Оле в гости приходили разнообразные типы и типчики. Однажды заявилась 'сладкая парочка' голубых, пассивная компонента которой, некто Сергей, давно уже был нашим общим знакомым.

 Весьма представительный, интеллигентный и красивый парень, вызывал большой интерес девушек. Он же сам их терпеть не мог, относился к ним даже с брезгливостью.

 Как-то я с Сергеем ехал в автобусе, и некая, очень интересная девушка толкнула его при повороте машины. Девушка с очаровательной улыбкой извинилась, но Серёга, весь взбешённый, стал кричать на неё, и, главное, спешно тереть и чистить то место на своём костюме, которого коснулась девушка. Та - чуть ни в слёзы, но я подмигнул ей и предложил толкнуть меня: 'Мне это будет только приятно!' - сообщил ей я. Девушка хитро заулыбалась.

 Так вот, 'сладкая парочка', уже выпившая, расположилась за столом на кухне. Там же располагалась Оля, когда мы с Тамарой пришли и тоже присели за стол. Активная компонента парочки - Мишка, совсем ещё юнец прыщавый, безумно любил и ревновал своего Серёгу, ну а тот был непрочь пофлиртовать.

   - Я - чёрная моль, я - летучая мышь:, - завлекающим голосом пел Серёга, строя мне глазки. Тамара с интересом наблюдала эту сцену, видно было, что она видит такое впервые. Сергей был очень красив, и я невольно залюбовался им.

 Тут вышедший из себя юнец Мишка, не спускавший глаз со своей любви, взревновал, вскочил и стал кричать на меня:

   - Что ты так смотришь на него? Бери, бери - я дарю его тебе! Я же вижу, что ты кадришь его!

 Мы еле усадили нашего Отелло.

   - Мишенька, почему ты так легко даришь меня ему? - томно произнёс Серёга, указывая на меня изнеженным, усталым жестом. - Ты что, уже не любишь меня больше? - и Серёга в очередной раз подмигнул мне.

 Мишка упал на грудь Серёге и, обняв его, зарыдал. Серёга гладил его по голове и приговаривал:

 - Не пойду я ни к кому от тебя, потому что я - твой навек!

 Забегая вперёд, скажу, что родители Мишки настояли-таки, чтобы их сына забрали в армию, оторвав его от любимого. Ну, а пока они были в апогее любви. Хочу только признаться, что слово 'апогей' использовано мной здесь лишь случайно, и оно не имеет ничего общего со словом 'гей'.

   'Друзья' попросили оставить их на ночь, и мы положили их на нашу с Тамарой узкую тахту. Сами же мы - я, Оля и Тамара улеглись втроём на 'брачное ложе'. Но это был не сон, а мученье. Я лежал между моими дюймовочками и не знал, как себя вести.

 Тамара спала, а Оля вся напряжённая, как струна, следила за каждым моим движением. Лежать на спине мне надоело, но как только я начинал поворачиваться набок к Тамаре, то меня хватали 'за грудки' и возвращали на прежнее место. Не мог я свободно распоряжаться ни своими руками, ни ногами.

   - Я не потерплю в нашей квартире разврата! - грозно прошипела мне на ухо Оля, чем вызвала мой гомерический хохот, разбудивший не только Тамару, но и спавшую в соседней комнате 'сладкую парочку'. Так вот, чтобы не приучать Тамару к 'разврату' в нашей с Олей квартире, я отпустил её жить к себе, и наведывался туда, предварительно позвонив по телефону. Я настоял, чтобы Тамара ушла из этого ресторана, откуда она уже начала приходить подшофе, и устроилась в НИИ, хотя там платили немного.

   И ещё - Тамара одержала над собой важную победу - бросила курить. Одномоментно и навсегда, сделавшись яростной противницей этого вредного и неэстетического занятия. Это был первый на моей памяти случай успешного отказа от курения.

  

   Одни ЧП

  

 Оля знала телефон Тамары; знала она и то, когда я бывал там. Поэтому часто звонила туда, в основном, когда не могла разгадать кроссворд. Оля решала эти кроссворды сотнями, причём аккуратно складывала и прятала уже заполненные. Она думала, что это когда-нибудь пригодится - продать, например, их в другую газету.

 Поэтому я не удивлялся её звонкам даже в очень позднее время - обычно 'заклинивал' кроссворд.

   - Ты должен знать, - звонит в полночь Оля, - 'физик, изобретатель барометра', наверное 'Гей-Люссак'? Если считать тире за букву - подходит!

   - Оля, во-первых, это - Торричелли; во-вторых, ты должна знать сама, что врачи не советуют прерывать половой акт, а ты меня вынуждаешь делать это, когда звонишь ночью; в третьих, почему тебе в голову лезут одни 'геи'? Что, сексуально нормальных физиков, как, например, твой бывший муж, тебе мало?- поучал я любительницу кроссвордов.

 Но сегодняшний звонок последовал сразу же после моего прихода к Тамаре, и у Оли был очень взволнованный голос.

   - Звонила из Курска Лиля, твоя первая жена. Она сказала, что Леван пропал из части, где служил. Георгий Дмитриевич (мой дядя) уже в курсе дела, а Лиля будет в Москве утром, чтобы полететь в Ташкент.

 Я немедленно оделся и выехал на Таганку. Леван недавно пошёл в армию, и его, как физически весьма сильного, забрали в узбекский город Карши, откуда обычно солдат посылали в Афганистан, где тогда была война.

 Звонок дяде ничего не прояснил - Лиля получила телеграмму из части, что рядовой такой-то ушёл в 'самоволку' тогда-то, и в случае его появления дома следует немедленно сообщить в часть. Утром Лиля прибыла прямо к дяде, и мы встретились. Я дал ей денег на самолёт, а сам решил встречать все поезда, прибывающие из Ташкента.

 Дядя организовал у себя дома целый штаб из знакомых в Узбекистане. Даже 'знаменитый' первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана Рашидов занимался поисками Левана. Дядя был лично знаком с Рашидовым и звонил ему.

 Прошла почти неделя, а о Леване ни слуху, ни духу. Военные из дядиного 'штаба' сообщили ему статистику - если после исчезновения солдата проходит неделя и он нигде не объявился, то шансов, что он жив, очень мало.

 Я уже с утра запил на кухне, как вдруг в дверь позвонили. Оля пошла открывать, и я слышу её радостный крик: 'Ты посмотри, кто пришёл!' В дверях стоял Леван в военной форме; он смущённо улыбался и бормотал: 'Я, кажется, что-то не так сделал!'.

 Я, как заворожённый, стоял перед Леваном и только повторял исконно русскую фразу, образно определяющую нашу с ним степень родства. Наконец, Оля прервала меня, и мы затащили Левана в квартиру. Он рассказал нам, как нашёл наш дом и квартиру. Оказывается, проезжая на автобусе с Курского вокзала, когда я провожал его на самолёт в Узбекистан, я указал ему на дом с большой трубой у подъезда и сказал, что сейчас живу там, на первом этаже. Обладая очень цепкой зрительной памятью, Леван сумел найти этот дом и пришёл к нам, обходя вездесущие патрули.

 Оказывается, этот богатырь не выдержал издевательства 'дедов', сбежал из части и тайно сел на медленный почтово-багажный поезд, идущий в Москву. Проводник, которому было скучно ехать одному, приютил его, и они всю дорогу пили водку в служебном купе.

 Я тут же позвонил дяде и Лиле в Ташкент. Решили, что Леван даст покаянную телеграмму в часть, где сообщит о своём добровольном возвращении. Это чтобы не попасть под трибунал. А там дядя договорился со знакомым генералом, что тот возьмёт его к себе шофёром и будет лично курировать его. Леван незадолго до армии окончил шофёрские курсы и имел водительские права.

 Мы дня два пили с Леваном. Потом он захотел посмотреть стереокино, о котором мечтал всю жизнь. А на моё замечание, чтобы он бросил эту блажь, Леван капризно отреагировал:

   - Что, я зря из армии убегал, что ли?

 После этого мы переодели его в 'гражданские тряпки', надели мою синтетическую шубу (в Москве уже лежал снег), и Оля повела его в стереокино.

 А я, даже не звоня Тамаре (о приезде Левана я ей сообщил тут же), побежал к ней домой. Дома её не оказалось, соседи сказали, что пошла в магазин. Я выбежал на улицу - и не знаю куда идти. Вдруг в переулке замечаю её знакомое зелёное (опять зелёное!) пальто. Я бросился к ней и вижу, что она тоже бежит ко мне. Мы аж столкнулись с ней, и давай на радостях целовать друг друга! Этот момент я часто вспоминаю и сейчас.

 Через пару дней я посадил Левана на поезд 'Москва-Ташкент' и велел не чудить больше. Проблем с армией у него уже не было.

 Приближался Новый Год, и я раздумывал - с кем его мне встречать. В Курск ездить уже не хотелось; Тамара-маленькая встречала Новый Год с дочкой и мамой, где я был неуместен. Оля традиционно встречала этот праздник в семье тёти. Я уже подумывал возобновить отношения с Тамарой Ивановной, и если она ещё не стала женой богатея, то встретить праздник с ней.

 Но тут вдруг мне звонит Элик и взволнованно предлагает встретиться в ИМАШе. Встречаюсь и вижу, что мужика так и распирает от желания высказаться. Мы вышли с ним в коридор, и Элик серьёзно пожимает мне руку: 'Поздравляю тебя, ты породнился с Лениным!'

   - Чего угодно ожидал, только не родства с вождём мировой революции, которого, к тому же, я принципиально не переношу. Спасибо, дорогой, может, расскажешь, как это меня угораздило! - поинтересовался я.

   - Слушай сюда внимательно! - начал со своей любимой фразы Элик. У меня есть знакомый молодой генерал 'из органов' по фамилии Ульянов. Мастер спорта по вольной борьбе и с виду качок! Правда, в голове всего одна извилина, ну от силы, полторы! Как говорят в нашем народе: 'Баим поц ликт ауф дер пунэм!' (на идиш: 'Будто 'хвостик' поперёк лба лежит'). Кстати, у него жена здесь в ИМАШе работает - кандидат наук, Ликой зовут.

 И вот этот Ульянов через свою жену Лику находит меня в ИМАШе и просит свести со специалистами по вентиляции. Что он собирается там вентилировать - бомбоубежище, или скорее свой коттедж, не знаю. Но помню, что твоя Тамара:

 - Которая? - перебиваю я его, чтобы разговаривать предметно.

 - Понимаю, ты же тамаровед! Докладываю - Тамара Ивановна, которая работает во ВНИИТоргмаше. Помню, что она как раз по работе занимается ветиляцией, и у них есть бригада типа 'шараш-монтаж' в этом направлении.

   - Свожу я, значит, вчера Ульянова и Тамару в кафе 'Кудесница', что рядом, на Лермонтовской площади. Выпили по стакану коньяка, Тамару твою развезло. Но договориться успели, телефонами обменялись. Выпили ещё, она что-то ему на ушко нашёптывать стала. Потом Тамара отзывает меня и просит ключи от моей 'конспиративной' квартиры. 'Ему, - говорит, - неудобно, он женат на какой-то твоей знакомой!'

   - Дал я ей ключи, не мог же отказать твоей ближайшей подруге, - всерьёз заметил хитрец Элик, - а сегодня утром здесь же в ИМАШе их мне отдаёт сам Ульянов. И хвастает:

   - Не успел двери запереть, она тут же кидается на меня, валит на койку, раздевает сама. 'Ты, - говорит, - самый красивый мужик в моей жизни, одни чистые мышцы! Мой бывший тебе в подмётки не годится!' Ну, поползала она по мне, сколько надо, потом отвалилась, и мы стали выпивать. Я и спрашиваю, а кто это твой бывший? 'Да это приятель Элика, доктор наук, мастер спорта по штанге!'. Вот такая история имела место.

   - Знаешь, Элик, - говорит Ульянов, - если бы не вентиляцию мне в коттедж устанавливать, ни в жисть с такой не стал бы! Как баба - никуда не годится, не возбудила она меня ни капли! Да и болтушка страшная, чёрт знает, что может наговорить!

   - Ну, положим, он и сам болтун порядочный, даром что из 'органов'! - высказал мне своё мнение о генерале Элик, и спрашивает:

   - Что делать с Тамарой будем? Ведь это измена, предательство! - возмущённо провозгласил Элик, ударяя кулаком по перилам лестницы.

   - А ничего, - спокойно ответил я Элику, - убью её как-нибудь при встрече!

 А сам вскипел весь внутри - всё-таки и любил и ревновал я Тамару Ивановну бешено.

   - А зачем же мне убивать свою любимую Тамару? - вдруг подумал я, - убить надо обидчика - генерала Ульянова! Или его жену трахнуть в отместку - она же здесь рядом - в ИМАШе! А лучше - и то, и другое! - стал распаляться я, и вдруг отчётливо представил Тамару, ползающую по голому телу здоровяка-генерала. От ярости у меня помутилось в голове, и я, как у меня уже бывало в экстремальных случаях, увидел себя и Элика со стороны, как бы с угла потолка.

 В сумраке коридора застыли две фигуры - одна энергичного толстяка с кулаком, занесённым над перилами, а другая - моя, прислонившаяся к стенке, с понурой головой. Вдруг голова у моей фигуры поднимается, упираясь взглядом в толстяка и произносит чужим отрывистым голосом:

   - Убивать Тамару не будем! А будем трахать жену Ульянова! Обидчик же мой сам себя погубит!

 Постепенно я вернулся в своё тело и первое, что увидел - это вытаращенные глаза Элика.

   - Что с тобой, ты вроде, как бы, не в себе? - Элик трясёт меня за плечи, - да и голос у тебя стал как у Буратино! Что ты сказал - будем трахать жену генерала? Я - не буду, а ты - как знаешь! Это интересно, но опасно! Что, думаешь, он застрелится с досады? Да он скорее тебя сам застрелит! Ты что, серьёзно всё это, или прикидываешься?

 Но бурный поток эмоций Элика был прерван - в коридор вдруг выбежал Моня и позвал меня:

   - Иди, Тамара Ивановна 'на проводе'!

 Таинственное существо - эта Тамара Ивановна! Всегда появляется вовремя, чувствует, гадюка, что о ней вспоминают. Я это много раз замечал! И тут возникла у меня идея разыграть её, а заодно и отомстить за измену.

 Разговорился с ней, будто бы ничего не случилось, будто бы вчера вечером только и расстались. Приглашаю её на встречу в то же кафе 'Кудесница' - вроде удобно, близко от ИМАШа.

 Встречаемся, берём по стакану мадеры, выпиваем, а я и говорю:

   - Спасибо тебе Тамара, спасибо! - и кланяюсь, чуть ли не лбом в стол.

   - За что, дорогой? - вкрадчиво спрашивает Тамара.

   - А за то, что породнила меня с вождём мировой революции! - серьёзно отвечаю я.

   - Ты что буровишь, охренел, что ли? - занервничала Тамара.

   - Тогда я расскажу тебе небольшую историю, посмотрим, как ты её откомментируешь. Должен был я вчера срочно передать Элику один отчёт, ему сегодня его на работу возвращать надо. Звоню на его 'конспиративную' - никого нет. А я как раз поблизости находился, дай, думаю, зайду и положу отчёт на стол. Ключи от этой квартиры у меня всегда при себе. Подхожу к дому и вижу - в подъезд входит здоровенный мужик и ты с ним рядом. Тебя сильно 'ведёт', выпила, значит. Заинтересовался я - с кем и зачем моя любимая идёт в квартиру Элика. И тихо за вами поднялся. Вы захлопнули дверь, а я подождал немного и неслышно отворил её. Если что, извинюсь и скажу, что я тоже вхож сюда, ключи, дескать, имею. Но вы были в комнате, там и свет зажгли, а в прихожей - темно. Вы так были собой заняты, что на прихожую и внимания не обращали. Мужик рухнул на койку, а ты его раздевать кинулась. Раскидала шмотки по комнате и ну по нему сверху ползать, по голому-то! По мне, почему-то, ты так не ползала, у нас всё по-людски было! Всё бы ничего, но ты стала своего 'бывшего' хулить. Ну, думаю, ты Бусю имеешь в виду, а ты и говоришь - доктор наук, мастер спорта, мол! Грустно мне стало, не захотел я эту вашу порнушку дальше досматривать, тихо вышел и закрыл за собой дверь. А сегодня утром в ИМАШе вижу того мужика, он Элику ключи передавал.

   - Кто этот здоровый? - спрашиваю Элика.

   - Это генерал Ульянов, - отвечает он с гордостью, - внучатый племянник самого Владимира Ильича!

   - Поэтому я и говорю тебе, Тамара - большое русское спасибо, что породнила меня с вождём мирового пролетариата!

 Тамара, молча, с ненавистью смотрела на меня, сжимая в руке стакан. Казалось, она хочет запустить им в меня. Но я поднялся, и, продолжая говорить: 'Спасибо тебе, Тамара, спасибо!', спиной отошёл к выходу, а там уже дал дёру. От неё всего можно ожидать, когда она в ярости!