Жизнь моногамная

  

   Вот так к зиме 1982 года я остался в несвойственной для меня моногамной связи не только с одной-единственной Тамарой, а именно с Тамарой-маленькой, но и вообще с женским полом. Поэтому на встречу Нового Года, ни на какой 'подлёдный' лов рыбы я не поехал. Тамара-маленькая постоянно интересовалась моими планами на этот счёт, но я успокоил её. Зима, дескать, тёплая и лёд на нашей реке не установился.

   Оля 'выбыла' с Таганки, а мы Тамарой (буду называть её только по имени, так как других Тамар у меня уже просто уже не осталось!) стали жить там вместе. Это, разумеется, было удобнее, чем постоянно разбираться с пьяной старухой и её нерусскими собаками, цыганом-зятем, полупьяной дочкой и другими соседями Тамары. Включая красивую Людмилу, несостоявшаяся любовь с которой вернула меня снова к Тамаре.

 На встречу Нового Года Тамара 'достала' (не забывайте эру постоянного дефицита!) две бутылки вкуснейшей брусничной наливки. Это, конечно, помимо традиционного шампанского. 31 декабря вечером я заглянул в почтовый ящик и, помимо пары поздравительных открыток, нашёл письмо с конвертом издательства 'Детская литература'. Я туда ещё месяца два назад сдал свою рукопись книги 'В поисках энергетической капсулы', и ждал решения на неё. Уверенный в том, что под Новый Год мне могут прислать только положительный ответ, я вскрыл конверт и огорчённо прочёл отказ. По каким-то мифическим причинам издательство отказывает в публикации книги, которую само же заказывало! Взбешённый я разорвал письмо на мелкие кусочки и стал топтать его. А тут Тамара довершила мой 'кайф'.

 Желая, видимо, вспомнить своё официантское прошлое, Тамара разместила на маленьком подносе три бутылки - две с брусничной наливкой и шампанское. Затем, поставив этот поднос на одну руку и, пританцовывая, понесла поднос в большую комнату, где стоял стол. Но навыки официантки, имевшиеся у Тамары в минимальной степени, уже были полностью утрачены. Поднос соскользнул с руки, и по закону Аристотеля, первым упало на пол шампанское, а на него уже и наливка.

 К сведению гуманитариев - Аристотель справедливо считал, что тяжёлые предметы падают быстрее лёгких (опыт Тамары - это лишнее тому подтверждение!). Галилей, вроде бы, бросая с пизанской 'Падающей башни' тела разного веса, доказал, что это не так, и все тела падают одинаково. Но я раскопал первоисточники и показал, что Галилей этого не доказывал. Да и не мог бы этого сделать - бросьте сами с балкона утюг и подушку, что, они приземлятся одновременно? А потом я и сам доказал, что Аристотель был прав даже для безвоздушного пространства, где сопротивление воздуха не искажает картину падения.

 Утверждают, что Ньютона активизировало на его открытие падение яблока на голову. Меня же - опыт, поставленный Тамарой, где все три бутылки были разбиты. Но первой всё-таки упала более тяжёлая бутылка шампанского, а на неё уже более лёгкие бутылки брусничной наливки. И я с ужасом наблюдал на полу кроваво-красную пенящуюся лужу, в которой среди осколков бутылок плавали клочки разорванного злосчастного письма.

 До чего же полезны, бывают эти наблюдения для учёных людей! Они могут привести как к адекватным, так и неадекватным последствиям. Адекватным последствием, хотя и достаточно отдалённым, было математическое доказательство первоочерёдности падения на Землю тяжёлых тел по сравнению с лёгкими. Хотя это и противоречит 'нерусским' учёным - Галилею и Ньютону, но, тем не менее, я не шучу. Не буду отсылать вас к моим многочисленным статьям, которые трудно и хлопотно искать.

 Возьмите в любой крупной библиотеке мои книги по физике: 'Удивительная физика' - 2003 и 2005 годов издания, и 'Парадоксальная механика' - 2004 года, прочтите и убедитесь! Потенциальный православный, то есть почти русский Аристотель здесь больше приближался к истине, чем католик Галилей или протестант Ньютон. Это ещё раз подтверждает гипотезу сталинских времен о том, что Россия - всё-таки родина слонов, и не только их!

 Теперь о неадекватных последствиях. Сильнейший стресс, вызванный одномоментным лишением меня всей выпивки на Новый Год и 'потерей' книги, всеми последствиями обрушился на его виновников. Поскольку с письмом я уже расправился, то осталось разделаться и с Тамарой. Одним движением я бросил её на кровать, и уже, было, хотел 'пустить кровь', но потом решил, что это будет слишком быстрым и лёгким наказанием. И тут, вспомнив частушку про то, как жестокий Пол Пот расправлялся со своей Кампучией, стал проводить эту же экзекуцию с Тамарой. И делал это, как под бой курантов, так и под 'Голубой (в буквальном смысле этого слова) огонёк'! Экзекуция длилась до самого утра, и я ставил кухонным ножом соответствующие зарубки на койке.

 Утром же, когда прошло сильнейшее головокружение, достигнутое без капли спиртного, я подсчитал число зарубок. Оно оказалось двузначным и 'круглым' - десять! Правда, десятая зарубка была поменьше других, что вроде бы, дало основание считать эту цифру девятью с половиной.

 Так, до сих пор этот факт остался спорным для нас с Тамарой. Хотя в чём разногласие - в каких-то пяти процентах? Да это вполне приличная точность для современной науки, тем более, сексологии, скорее даже сексопатологии! Можно было, конечно, повторить эксперимент, но для этого нужно было бы, как минимум, уничтожить всё спиртное в доме под Новый Год, что, согласитесь, попахивает садизмом!

 Судя по встрече Нового Года, этот год должен был быть для нас полным стрессов и гипертрофированного секса. Но, видимо, суеверным приметам верить нельзя. Прежде всего, сразу после праздников я созвонился со знакомым редактором издательства 'Детская литература'. Тот с извинениями сообщил, что такое письмо было отправлено мне только потому, что издательство забыло включить книгу в план выпуска на 1983 год. А если такое письмо не отправить, то виновные в этом останутся без премии. Книга же будет выпущена в самом начале 1984 года, она одобрена, и аванс скоро будет отправлен на мой счёт в сберкассу (тогда так назывался Сбербанк, а в Германии и сейчас используется аналогичное название - 'Шпаркассе').

 На начало июня была назначена защита диплома Саши, и он, постоянно консультируясь со мной, стал завсегдатаем нашей квартиры на Таганке. Так как мы нередко, а если честно, то всегда выпивали с ним, Саша частенько оставался у нас и ночевать. А утром, в отличие от меня, ему трудновато было вставать.

 Тамара же, уволившись ещё в конце прошлого года из своего НИИ Минералогии, всю весну устраивалась на работу в НИИ Технического стекла. То есть решила переквалифицироваться из последовательницы 'нерусского' Ферсмана, в продолжательницу дела 'нашего' Ломоносова - известного 'стекольщика'. Ведь это он писал в стихах 'служебную записку' своему начальнику:

   'Те о стекле неправо думают, Шувалов,

   Которые его чтут ниже минералов!'

 Видимо, это двустишье произвело на Тамару такое сильное впечатление, что она решила покинуть НИИ Минералогии и перейти в НИИ Технического стекла. И претворяла намеченное в жизнь всю весну до лета в статусе безработной. Я с некоторым подозрением оставлял Сашу дома, наедине с его абстинентным синдромом и моей Тамарой. Тем более, их симпатия друг к другу и не скрывалась. Когда мы, выпивая вместе, доходили до расспросов: 'Ты меня уважаешь?', и целовали друг друга, то Саша с Тамарой делали это с особой нежностью и длительностью. А кроме того, Саша всех женщин на кафедре, включая красивую Иру и мою будущую невестку Наташу, называл не иначе, как 'Тамарочка'. Ира деликатно обратила моё внимание на это, и я заинтересовался данным феноменом. Как-то спросил Сашу без обиняков, какие чувства он испытывает к моей Тамаре, раз всех вокруг называет её именем.

 Но тот, глядя прямо мне в глаза преданным взглядом, ответил:

 - А какие, по-вашему, чувства я должен испытывать к любимой женщине моего любимого руководителя?

 Я счёл этот ответ достойным джентльмена, и мне стало стыдно за мой неинтеллигентный вопрос. А если даже у них имеется 'лёгкий флирт', то и Бог с ними, пусть радуются жизни. Лишь бы от этого флирта дети не рождались! Но Тамара, как я уже упоминал, была застрахована от таких последствий. Кому же будет плохо, если двое людей, которых так люблю я, ещё будут любить и друг друга? Тогда чувство это будет логически замкнуто; пелось ведь в песне тех лет: 'Любовь - кольцо!'.

 Но переводить это чувство в полный коллективизм отношений я считал, как минимум, преждевременным. Ведь студент - это ещё даже не аспирант, как, например, Виктор из ИМАШа. Это, скорее, ближе к школьнику, а это - табу для преподавателя!

 Саша с отличием защитил диплом и стал готовиться ко мне в аспирантуру. Наступила пора отпусков, и я отпустил Тамару в её любимые пионерлагеря. Она ездила туда, чтобы вместе с дочкой отдохнуть, да к тому же, это засчитывалась ей как работа, так как туда посылали от предприятия. Дополнительным преимуществом было и то, что их - 'вожатых' обеспечивали жильём, едой и заработком. Недостатком же были сами пионеры: в младших отрядах - слишком беспомощные и назойливые, а в старших - грубые и развязные (вспомним окрестные кусты в презервативах!).

  

  

Кафедральные шуточки

  

 Осенью Саша поступил в аспирантуру. Сначала я наметил ему тему диссертации - маховичный погрузчик, и Саша энергично взялся за дело. Но тема 'зачахла' из-за нехватки финансов у заказчика. Пытались сделать науку на гибридном 'электро-маховично-бензиновом' автомобиле, но эксперимент был очень несерьёзным, почти фантастическим. Мы так перестарались, корректируя эксперимент в свою пользу, что наш автомобильчик, выходило, не потреблял, а выдавал бензин и электроэнергию.

 И, наконец, подвернулась 'живая' тема с маховичным 'стоп-стартом', о котором я уже рассказывал. Саша прекрасно защитил диссертацию, а было это уже в 1986 году. Мне удалось выхлопотать для него место в докторантуру. К тому времени меня назначили заведующим кафедрой 'Детали машин', где я сменил на этом посту Сергея Михайловича Борисова.

 Помните красивого, славянской внешности учёного, который первым дал мне, тогда ещё студенту, положительный отзыв на изобретение? И вот, через тридцать лет после этого, он мне оставил ещё и кафедру. Бывает же так, что один человек всю жизнь делает другому только доброе. У меня таких людей было достаточно: Буся, Фёдоров, Недорезов, Медведев из Курска, декан, а потом ректор - Хохлов, конечно же, Сергей Михайлович Борисов. Даже удивительно, что при поддержке стольких влиятельных людей у меня были и промашки, причём существенные. Но они случались, в основном, в личном плане, и не мешали вести весёлую и динамичную жизнь на работе.

 Есть анекдот про Сталина, посвящённый теме работы и шуток. Как-то в присутствии французского писателя-коммуниста Анри Барбюса, Сталин вызывает к себе коменданта Кремля и показывает ему какую-то бумагу.

 - Вот, товарищ комендант, на вас поступило заявление, что вы - агент немецкой разведки. Придётся вас, товарищ комендант, расстрелять!

 Комендант чуть ли ни в обмороке, а всех вокруг, в том числе и Барбюса, пот прошиб.

 А Сталин лукаво так улыбнулся и говорит:

 - Вот видите, товарищ Барбюс: мы большевики, оказывается, не только работать, но и пошутить умеем!

 Вот так, или почти так, пытался и я совмещать напряжённую научно-педагогическую работу на кафедре с шуточками и розыгрышами.

 Конечно, разыгрывать сотрудников так, как я это делал с Биллом, у меня не получилось бы. Они тоже не лыком шиты, и не так наивны, как американцы.

 Были розыгрыши, совсем безобидные. Например, на двери нашей преподавательской была строгая надпись: 'Уходя, гаси свет!'. Тогда я приписал ещё одну запятую, и получилась настоящая угроза китайцам: 'У, ходя, гаси свет!'. Все смеялись, но за китайцев, как за 'нацменов' - 'национальное меньшинство' (!) вступился правозащитник Шмидт - сын академика Шмидта, и запятую стёрли. Не знаю, помнят ли об этом сейчас, но словом 'ходя' дразнили в старое время китайцев, даже в стихах Есенина это прозвище встречается.

 Были шутки и позлее. Работал у нас на кафедре доцент Туровский Григорий Матвеевич. Он почему-то считал, что я - еврей, ну, а я, соответственно, считал евреем его. Справедливости ради, надо сказать, что вся кафедра нас обоих считала евреями, хотя бы по внешности. Замечу, что этот доцент впоследствии эмигрировал, что подтверждает мою гипотезу его происхождения.

 Вот мы и обменивались шуточками по этому поводу - прилюдно поздравляли друг друга с еврейскими праздниками, заговаривали друг с другом на идиш и так далее. Мы оба были юмористами, и не обижались друг на друга. Но я решил нанести Григорию Матвеевичу 'смертельный' удар.

 Приближалась еврейская пасха - 'пейсах', и я пошёл в синагогу за мацой. Но не за простой, а 'кошерной' - специально приготовленной под присмотром раввина. Синагога располагалась в Китай-городе на улице художника Архипова. Я то думал, что это какой-нибудь чисто русский Прокофий Дормидонтович Архипов, рисовавший быт бояр там, или крепостных крестьян. А оказалось то, что это живописец, звали которого Абрамом Ефимовичем, национальность - 'да, а что?'!

   - Метко выбрали место для синагоги! - подумал я, - или, может быть, улицу назвали под синагогу, всё равно - остроумно распорядились власти!

 Я напялил на голову сванскую шапочку, похожую на еврейскую 'кипу', и смело зашёл в синагогу. У прилавка, где продавали мацу, рядом с продавцом стояла толстая 'тётя Сара', внимательно смотревшая на меня.

 - Маца кошерная? - привередливо спросил я у продавца - типичного 'дяди Абраши'.

 - Об чём речь! - горячо заступился тот за свою мацу, - пекли под наблюдением нашего ребе Шаевича, вот и сертификат об этом, - и продавец указал на этикетку к пакету мацы.

 Я купил один пакет и уже было уходил, когда 'тётя Сара' решила-таки 'протестировать' меня. Она-то знала всех постоянных посетителей синагоги, но меня видела впервые.

 - Ви не знаете, когда конкретно наступает в этом году наша пасха? - спросила она меня тоном экзаменатора.

 - Зачем не знаю - ваша пасха конкретно наступает за неделю до нашей! - тоном отличника бердичевской школы, ответил я, и, 'сделав ручкой' дяде Абраше и тёте Саре, вышел на улицу живописца Абрама Ефимовича Архипова.

 Каюсь, немного мацы из пакета я съел - очень уж нравится она мне на вкус. А остатки вместе с пакетом запихнул в портфель доцента Туровского, пока в преподавательской никого не было. Наступил перерыв между парами, и в комнату зашли преподаватели, в том числе и сам доцент Туровский.

 - Ну что, профессор Гулиа, мацой запаслись к вашему пейсаху? - любезно поддел меня Туровский.

 - Про мацу бы молчали, Григорий Матвеевич, - укоризненно заметил я, - сами ведь только из синагоги, где её-то и брали! Агентура донесла! - авторитетно заявил я ему при всех.

 - И куда же я эту мацу девал? - издевательски спросил доцент Туровский, - неужели съел всю?

 - Было такое - съели малость, а остальное в портфель запихнули! Агентура опять же донесла! - твёрдо заявил я.

 - Тогда смотрите все, как я уличу профессора во лжи! - патетически заявил Туровский и, раскрыв портфель, поднял его:

 И тут из портфеля на пол выпадает пакет с мацой. Я быстро поднимаю его и начинаю рассматривать. 'Маца кошерная, выпекалась под наблюдением раввина Шаевича' - громко читаю я на этикетке с печатью. Достав из пакета полоску мацы, я энергично захрустел ею.

 - И даром, что кошерная! - согласился я, - хрустит-то как!

 Я отдал ошарашеному Григорию Матвеевичу пакет с остатками мацы и посоветовал:

 - Склероз надо лечить, ребе Туровский! А то агентура донесёт вашему ребе Шаевичу, что вы ведёте себя прямо-таки как антисемит!

 Туровский был сражён навсегда. Он пытался было рисовать магендовиды на моих рукописях, класть мне на стол тору, но всё это было шито белыми нитками. А устроить мне более серьёзный казус, например, тайно сделать обрезание, он просто был не в силах. Так и эмигрировал неотмщённым:

 Но однажды я устроил ему на кафедре такой розыгрыш, от которого слабонервные чуть не попадали в обморок. Пищевая соль хранилась у нас в химической баночке, на которой шутник-Туровский стеклографом написал её формулу: 'NaCl'. Я стёр одну букву - 'l', написал вместо неё 'N' и получилось 'NaCN' - цианистый натрий, смертельный яд, которого, кстати, много на нашем базовом заводе-ЗИЛе, находившемся через улицу. Он там используется для цианирования - упрочнения стальных поверхностей.

 Как-то во время какого-то общего ужина на кафедре, люди не обращая внимания на маленькое изменение в надписи на баночке, спокойно солили себе пищу. А немного погодя, я, как бы невзначай, беру баночку и читаю: 'Натрий це эн' - что это такое? - спрашиваю я у Туровского.

 - Не 'це эн', а 'хлор'! - досадливо пояснил Туровский, но Шмидт уже выскочил из-за стола.

  - Дайте сюда банку! - вскричал он, бледнея, - всем прекратить есть! - скомандовал Шмидт, увидев надпись на банке, - Ира - срочно вызывайте скорую!

 Кому-то за столом стало плохо. Назревал большой скандал. Я тут же подхватил банку, и, высыпав порошок на ладонь, лизнул его.

 - Да это же соль, обыкновенная поваренная соль, а шутник Туровский вместо 'l' написал 'N'! Цианистый натрий имеет совсем другой вкус! - пошутил я, но шутки никто не заметил. Все ополчились на Туровского, обвиняя его чуть ли ни в терроризме.

 Я думаю, что если сейчас мои коллеги узнают, кто в действительности написал это, они могут меня побить. Но я так просто не дамся!

 И вот - из такого шутника-затейника с каштановой бородой и такими же волосами до плеч (теперь я могу признаться, что постоянно красил и то, и другое, потому, что лет с тридцати начал катастрофически седеть), я превратился в брюзгливого, мрачного 'римского менялу' с короткими, полностью седыми волосами, что на голове, то и на бороде. Брился я редко, и, как минимум, двухнедельные седые борода и шевелюра на голове у меня присутствовали. Постарел я лет на двадцать. Вот что делает с человеком роковая промашка, о которой речь пойдёт попозже.

 Но этот кошмар начнётся только с начала 1987 года, будь он неладен! А пока на календаре июнь 1984 года, дела у меня идут отлично - аспиранты во главе с Сашей работают, Моня уже закончил свою докторскую, наука движется. Вышла моя автобиографическая научно-художественная книга 'В поисках энергетической капсулы' в издательстве 'Детская литература' тиражом в 100 тысяч экземпляров. Тираж, огромный по современным меркам, был тут же раскуплен, и издательство выпускает книгу в подарочном варианте - многоцветную, с цветными вставками и фотографиями, твёрдой обложкой, оформленной 'под Палех', тем же тиражом. Заинтересованные немцы переводят книгу и издают её в многоцветном варианте в Германии. Наша телепередача получает выход в эфир два раза в неделю по часу! Популярность - бешеная!

  

   Гудауты

  

 К лету я получил бесплатную путёвку в дом отдыха на Чёрное море в город Гудауты. Это рядом с Сухумом, и я смогу легко заехать туда после отдыха. Туда же должна будет приехать и Тамара-маленькая в конце июля.

 До этого я никогда не бывал в домах отдыха и мало представлял себе, что это такое. Больницу я уже знал, там, вроде, лечат. На турбазе ходят в походы, но, в общем, это - бардак! Мне бывалые люди подсказали, что дом отдыха - тоже бардак, и это меня обрадовало. Но на всякий случай я взял с собой и работу.

 Гудауты - маленький городок, и от вокзала до дома отдыха я дошёл пешком. В путёвке было записано, что это дом отдыха номер такой-то Совпрофа, или там чего-то ещё. А оказалось, что это - дом отдыха имени моего дедушки Дмитрия Гулиа.

 Прямо в холле, куда нас запустили по приезду, на стене висела огромная, писаная маслом картина: 'Д.И.Гулиа на могиле Тараса Шевченко'. Там дедушка был изображён с обнажённой головой и развевающимися по ветру седыми волосами, стоящим у могилы Кобзаря на крутом берегу Днепра.

 Поселили меня в одной комнате с восемнадцатилетним пацаном Мишей. Я был удивлён таким подбором контингента. Но мне пояснили, что присутствие солидного пожилого (это с их точки зрения!) человека не даст разгуляться юному созданию.

 За стеной жила такая же пара - двадцатилетняя девушка и пожилая тётка лет шестидесяти. Кстати, меня с этой девушкой разделяла лишь тонкая стенка, сантиметров в пять толщиной. Можно сказать, что мы спали рядом, практически в пределе прямой досягаемости, если бы, конечно, не стена. Но обо всём этом я узнал попозже.

 А пока я, сбегав за прекрасным портвейном 'Букет Абхазии', пригласил Мишу отметить заселение. То есть я сходу начал воспитательную работу с молодёжью. Бутылок было много, Миша от страха ахнул и попросил позволения выйти. Через пару минут он появился с очаровательным созданием примерно его же лет, но противоположного пола. Я сразу же позавидовал Мише - девушка была стройной, красивой, с глазами цвета сирени и длинными русыми волосами. Этакая русалка, Лорелея в сухопутном исполнении. Девушку звали Ирой, и оказывается, именно она жила за стенкой в соседней комнате.

 Мы выпили, закусили арбузом, который ещё раньше притащил Миша, выпили ещё, перешли на 'ты'. А затем Миша вдруг отпросился на море. И ушёл без Иры. Я с недоумением спросил у неё, почему он ушёл один, а Ира с не меньшим недоумением переспросила, почему она должна была уйти с ним. Оказывается, Ира вовсе не была девушкой Миши. Просто её соседка с места в карьер принялась читать Ире нравоучения, и та вышла отдохнуть от них в коридор. А тут возвращается Миша из туалета, куда, оказывается, он и отпросился.

   - Чего скучаешь? - без обиняков спросил он Иру.

 - Да соседка нудная попалась, всю плешь проела! - пожаловалась девушка.

 - А идём к нам, у меня сосед - клёвый мужик, уже пить сели! - предложил Миша.

 Вот так и появилась эта парочка у нас в комнате.

 - Тогда что, продолжаем тосты? - недоверчиво спросил я.

 - Золотые тосты продолжаются! - задорно проговорила Ира и подняла свой стакан.

 Ира была приятно удивлена, когда узнала, что наш дом отдыха имени моего дедушки. И, рассмеявшись, рассказала, что на картине в холле волосы у дедушки развеваются в одну сторону, а листья на деревьях - в другую.

 - Куда же ветер дует? - весело удивлялась Ира.

 Мы с Ирой вместе искупались в море, пошли на ужин, где я поменялся местами с её соседом по столу. Потом гуляли вокруг танцплощадки, и Ира пригласила меня зайти и потанцевать. Я отказался, сказав, что не люблю танцы (причём 'не люблю' - это очень мягко сказано!). Но я не обижусь, если Ира оставит меня и уйдёт танцевать одна. Она подумала и не пошла на танцплощадку.

 Мы гуляли до позднего вечера, и когда я проводил Иру до её комнаты, в коридоре было уже безлюдно. Я узнал у Иры, у какой стены она спит. А потом сказал ей, что я сплю, вернее, лягу, а буду ли спать - вопрос, на расстоянии ладони от неё.

 - Ира, я возьму сверло и проделаю дырочку между нами! - пошутил я.

 - На уровне глаз или ниже? - серьёзно поинтересовалась Ира.

 - И здесь и там! - стал заводиться я.

 - Успокойся! - тихо сказала мне Ира и неожиданно поцеловала меня в губы, - стена нам не помешает. Но не сегодня! Иди к своему Мише и постарайся его не изнасиловать! - захихикала она и проскользнула к себе в дверь.

 Конечно же, я никак не мог заснуть. Ощущение того, что не будь стены, я бы легко дотянулся до любой точки Ириного тела, не давало мне уснуть. Постучать в стенку я боялся - догадается старая карга-соседка. Я тихо скрёбся в стену, но ответа не получал.

 Тогда я стал думать и гадать. Мне сорок четыре года, Ире - двадцать. Разница существенная, но не катастрофическая, тем более, я спортивен, выгляжу и одеваюсь по молодёжному. Учится Ира в Киеве в Политехническом, но живёт в общежитии, потому, что прописана у родителей в Конотопе. Русская, мечтает о Москве. Я сказал ей, что разведён, даже паспорт показал - там печать, что брак расторгнут. Такой молодой женщины у меня ещё не было, если говорить о серьёзных связях, а не об одной ночи. Я совершенно не сомневался, что близость у нас будет - не сегодня, так завтра. Ира - девушка умная, хорошо учится, думает о карьере всерьёз. Свой брат - технарь! И начитанная - я исподволь тестировал её - и 'Фауста' Гёте, и Зощенко, и Рабле, и Ильфа с Петровым - всё читала. Даже 'Манон Леско' читала, хорошо помнит и любит это произведение. С ней не соскучишься! Прекрасно плавает, занимается бальными танцами, даже участвовала в каком-то чемпионате.

 Но - замужем. Муж - тоже из Конотопа, сейчас в армии, ещё год служить. Моложе её почти на год. Детей нет. Вот и все исходные параметры. Мне она откровенно нравится. На её фоне Тамара, та с которой я живу в настоящее время как с женой, начинает блекнуть. Но я не мальчик, хорошо помню обманчивость первых впечатлений.

 - Главное - не шустрить! - мудро решил я и зевнул. Сон оказался сильнее эмоций, и я заснул.

 На завтрак я не пошёл - не было аппетита. Я влюбился! Днём была экскурсия в Новоафонские пещеры. Я уже бывал в них не раз, а Ира - нет. Кто бывал там, тому не надо говорить о сказочном зрелище и сильнейших впечатлениях от подсвеченных разноцветными огнями подземных залах. И это под соответствующую музыку! Даже холод - плюс 11 градусов не снижает восторга от посещения пещер. Я, как человек бывалый, взял с собой бутылку и свитер для Иры. Всё оказалось кстати. Мы часто отставали от экскурсии, скрываясь за углом, пили вино из 'горла' и целовались.

 Приехали домой мы под вечер. Миша сидел в комнате и резался в карты с приятелем. Я шепнул ему на ухо, и мальчики исчезли. Ира тенью проскользнула в комнату, и я запер дверь. Нет, несмотря на юность, страстной она не была. Вела себя очень осторожно, постоянно прислушивалась, не стучат ли в дверь. В нужный момент прикрывала мне рот рукой: 'Чтобы карга не услышала!' - пояснила мне Ира, когда я недовольно замотал головой. Я проявил заботливость, и успел спросить Иру, как поступать, чтобы не навредить ей.

 - Об этом не беспокойся! - поспешно ответила она.

 Когда всё было кончено я, привстав, оглядел это юное худенькое совершенство с не по-русски тёмными сосками на девичьих грудях, задорным взглядом сиреневых глаз и чётко очерченным тёмно-розовыми губками ротиком. И не в силах сдержаться, рухнул опять на всё это совершенство:

 Всё повторилось почти так же, как и в первый раз. Только под конец она уже не стала прикрывать мне рот рукой, а, захватив мои губы в свои, заглушила нежелательные звуки. Тут я головой уже не стал мотать, хотя задыхался, как и раньше.

 К приходу Миши мы, уже остывшие и отдохнувшие, потихоньку потягивали 'Букет Абхазии'. Я проводил Иру до её двери - все два метра! - и, поцеловав, пожелал спокойной ночи. Сам я спал, как говорят, без задних ног. Но не только без них, но и без снов.

 А назавтра мы с Ирой поехали в Новый Афон самостоятельно. Сойдя с автобуса, мы зашли в парк с прудом, в котором плавали белые и чёрные лебеди. Я показал Ире кафе 'Лебедь', где давным-давно мы сидели с самим поэтом Симоновым, и официант сказал нам свою великую фразу: 'Земной шар к вашим ногам!'.

 Задумав ухватить лебедя за шею и извлечь его на берег, я уже подманил, было, его куском хлеба, как заметил, что к Ире подошёл рослый красивый милиционер в форме. Я испугался и побежал к ним.

 - Ты - Нурбей Гулиа? - с улыбкой спросил милиционер.

 - Да, а ты кто? - недоверчиво поинтересовался я.

 - Меня зовут Иван или Ваня, а фамилия - как у тебя! Мы - родственники! Мы всегда смотрим твои телепередачи и гордимся тобой. Я хочу с тобой сфотографироваться на память!

   Иван поманил к себе фотографа, который сидел поблизости, и дал ему 'вводную'. Фотограф стал расставлять нас поживописнее. Я представил друг другу Ивана и Иру.

 - А кто тебе эта девочка? - спросил Ваня и вдруг догадался, - дочка?

 - Бери повыше - жена! - с гордостью сказал я.

 Ваня пустился в извинения, но я пояснил, что она несколько моложе меня, поэтому даже милиционер может ошибиться. Фотограф сделал своё дело, и Ваня пригласил нас посидеть в кафе 'Лебедь'. Мы пили 'Псоу' и закусывали фруктами, совсем как тогда, тридцать шесть лет назад с мамой, дядей Жорой и Симоновым:

 Ваня рассказал, что в Гудаутском районе живет много 'гулиевцев', то есть людей с нашей фамилией.

 - Хорошо бы нам всем встретиться! - высказал свою идею Ваня, - пока ты с женой здесь, кто знает, встретимся ли мы еще когда-нибудь!

 Иван как в воду глядел. Молодой, здоровый начальник Ново-Афонского отделения милиции, Иван через несколько лет погибнет, сбитый на полном ходу машиной. Начнётся война с Грузией, в которой кто-то из родни и знакомых погибнет, кто-то переедет жить в Россию. А с Иваном, действительно, я больше так и не встретился.

 Насчёт нашей 'фамильной' встречи Иван предложил следующее. Он берёт на себя за сегодня-завтра договориться о, как он назвал, 'съезде' гулиевцев в селе Куланурхва, близ Гудаут. Ваня рассылает 'гонцов' по всей Абхазии и вызывает гулиевцев на съезд, который должен будет состояться послезавтра - в воскресенье. Куланурхва - родовое гнездо гудаутских гулиевцев, их там больше, чем в других районах Абхазии. Кроме того, жители этого села берут на себя обязанности и хлопоты принимающей стороны.

   Ваня просил нас никуда не уходить из дома отдыха в воскресенье с утра, так как за нами приедет машина и отвезёт на съезд. Он попросил назвать ему номер нашей комнаты, но я поспешил заверить его, что мы будем ждать машину на скамейке у входа.

   - Не стоит въезжать на территорию дома отдыха и искать нас, особенно если машина - милицейская, а посланник - в форме! - пошутил я.

 Сам же я боялся разоблачения наших псевдосупружеских отношений с Ирой.

Съезд гулиевцев

  

 И вот в воскресенье мы с Ирой едем в Куланурхва. Машина оказалась не милицейской, а обыкновенной 'Волгой', которую вёл тоже Гулиа - другой мой дальний родственник. Через полчаса мы уже подъезжали к дому, как оказалось, отца Вани. Перед воротами на поляне уже стояли, как насчитала Ира, сорок три автомобиля. И они продолжали прибывать.

 Иру мои родственники тут же определили на кухню - женщине не пристало находиться среди джигитов. На этой кухне под открытым небом уже толпились жёны и дочери гостей. Они с охотничьим интересом набросились на Иру с расспросами. Та только и прибегала ко мне: 'Где мы живём в Москве?', или 'Сколько комнат у нас в квартире?', и даже 'Есть ли у нас дети и сколько их?'. Конечно же, хитрые абхазские бабы сразу же смекнули, что Ира, по их терминологии - моя 'пляжная' жена, но виду не подавали.

 Меня же предварительно посадили с самыми почётными гостями - старцами не моложе восьмидесяти лет. Был среди них и мой полный тёзка - Нурбей Гулиа, перешедший столетний рубеж. Но он смотрел на нас, как на детей, не заслуживающих интереса аксакала. Он, то и дело, топорщил седые усы, делал страшные глаза и привычно сжимал рукоятку кинжала, висящего у него на поясе.

 Ещё до 'посадки' за огромный праздничный стол нам подали вина - 'изабеллу', которое готовил сам хозяин. Какой-то местный парень, видимо, молодой милиционер, помогавший хозяевам в их делах, задумал почему-то доказать, что москвич, то есть я, физически слабее местных джигитов. То он стул тяжёлый мне подаст за ножку, а я беру и долго разговариваю, держа его на весу. То гирю двухпудовую притащит, и на свой позор, предложит мне соревноваться с ним в её поднятии. То затеет армрестлинг, и, сами понимаете, чем это для него кончалось. А всё это с интересом наблюдали женщины из открытой кухни и оживлённо обсуждали.

 Наконец, мой соперник не выдержал и с криком: 'Вах!' (не путать с латинской транскрипцией слова 'BAX' - БАКС!), выхватил из-за пояса пистолет Макарова. Нет, не для того, чтобы от обиды пристрелить меня, а всего лишь, чтобы посоревноваться в стрельбе на меткость. Опытный Иван взялся организовать соревнования. На ветку дерева надели пустую бутылку из-под шампанского, и принялись по очереди палить по ней из этого ПМ'а. Но, то ли расстояние было велико, то ли подействовало выпитое вино, но никто в цель не попадал.

   - Не подведу родную Москву! - поклялся я сам себе, держа пистолет в обеих руках. Так я стрелял из моего допотопного пневматического пистолета, переделанного под мелкокалиберный. Но мой был раза в два тяжелее, чем этот ПМ, поэтому я довольно твёрдо держал пистолет в руках и, конечно же, попал. Бутылка с грохотом разлетелась, и в наступившей тишине я слышу назидательный голос Иры из кухни: 'А мой Нурбей не только сильнее ваших мужей, но и метче стреляет!'.

   Что тут поднялось! Милиционеры, задетые за самое живое, затеяли такую пальбу по горлышку бутылки, оставшемуся висеть на ветке, что Ивану, как начальнику, пришлось грозно скомандовать отбой.

   Нас стали сажать за праздничный стол. Я потребовал, чтобы моя жена села рядом со мной. Старики долго совещались по этому поводу и решили: 'Пусть садиться, но на полстула дальше от стола!' А ещё на полстула дальше посадили местную девочку Оксану, которая должна была подсказывать Ире, как ей вести себя за кавказским столом. Ни пить, ни есть этой девочке, в отличие от Иры, не полагалось.

 Тамадой выбрали самого почётного гостя - профессора из Сухума Ризабея Гулиа. Он был уже достаточно стар и болен, но согласился приехать на съезд, раз такое дело. Пить он почти не мог, поэтому этот вопрос был как-то решён без нарушения кавказских 'законов'. То ли он только провозглашал тост, а свой рог передавал для выпивания специально назначенному для этого человеку, то ли как-то ещё похитрее. Первый тост Ризабей поднял за нашу большую и дружную семью гулиевцев. А дальше сказал такое, что заставило меня мигом забыть праздничное настроение.

   - В прошлом году, отдыхая в санатории, я познакомился с пожилой русской женщиной из Смоленска, - Ризабей, подняв руку, пресёк раздавшееся, было, хихиканье. - И она, узнав мою фамилию, спросила, знал ли я Владимира Гулиа, который воевал рядовым в войне с Германией. Я ответил, что Володя Гулиа - мой родственник, и он погиб на войне. Женщина вздохнула: 'Погиб, значит, всё-таки!', и рассказала следующее.

   - Наши войска, отступая, оставили Смоленск. И вдруг, в уже занятом немцами городе, ко мне в домик на окраине Смоленска вечером постучался наш солдат. Я, на свой страх и риск, пустила его. Он объяснил, что пытается пробиться к своим, и попросился переночевать, назвав своё имя - Владимир Гулиа. А утром, уходя из дому в неизвестность, сказал, что у него в Тбилиси остались жена и младенец - сын. Владимир снял, висящую у него на шее на шнурке мягкую туфельку-пинетку и передал мне: 'Я уже не надеюсь найти своих, боюсь попасть в плен. Не хочу, чтобы враги издевались над этим, дорогим мне предметом. После войны отошлите, пожалуйста, её по этому адресу', - и он оставил мне адрес, который я, конечно же, потеряла.

   - Можно, я пришлю вам эту туфельку, она до сих пор у меня в Смоленске? - спросила у меня женщина. Я оставил ей свой адрес, и осенью прошлого года я получил эту туфельку. Она пролежала у меня до сих пор, ну а сейчас я с оказией взял её с собой!

   И старик вынул из кармана плоскую, будто спрессованную, мягкую кожаную туфельку младенца, висящую на чёрном ботиночном шнурке. Я подошёл к Ризабею и он, поцеловав меня, передал эту реликвию мне под аплодисменты присутствующих. Почувствовав на мгновенье, что мог испытывать мой отец, молодой человек, уже не надеявшийся выжить, отдавая чужой женщине свой самый дорогой амулет, я не смог сдержать слёз. Подходя к своему месту за столом, я заметил, что и Ира утирала слёзы. Я спрятал эту пинетку, а потом, кажется, передал её маме. Но в спешной эвакуации во время грузино-абхазской войны мама, видимо, не взяла её с собой в Москву. Во всяком случае, эта пинетка исчезла. Сколько лет незнакомая женщина хранила её у себя, а у нас, хозяев этой реликвии - свидетельницы мужества, любви, самоотречения, она пропала!

 Ризабей был уже очень стар и болен; вскоре после этой встречи его не стало. Но он успел передать мне 'весточку' от моего погибшего отца.

   Упавшее, было, настроение за праздничным столом вскоре опять поднялось; пошли 'золотые' тосты. Когда гости поднимали тосты за меня, они, все как один, говорили одни и те же слова:

   - У тебя в Москве есть всё! Но нет там только маленькой Абхазии, где живут родные тебе люди! Не забывай её!

 Ира даже поинтересовалась: 'А что это такое у тебя в Москве 'всё', которое есть? Как оно выглядит?'. И я, целуя её, отвечал: 'Много будешь знать - состаришься! А я хочу, чтобы ты всегда была такой же молодой и красивой, как сейчас!'

 Застолье продолжалось долго, но и оно кончилось. Нас отвез домой один из родственников, живший в Гудаутах. Как он только мог вести машину после такого количества выпитого вина? Горцы - сильные духом люди! Особенно, если милиция - своя!

   Этот же родственник назавтра повёз нас с Ирой на знаменитое озеро Рица и даже дальше, куда мало кто ездит. Дальше - это и выше, а там расположено горное село Авадхара. На окрестных горах лежал снег, я не удержался и полез вверх по склону, чтобы летом подержать в руках настоящий снег. Такое я испытал впервые: внизу - палящая жара, а здесь - ходишь по снегу!

   Год спустя это впечатление было ещё разительнее: в Болгарии в её столице Софии, где я был в командировке, практически на территории города есть гора Витоша. И вот, в июле, когда в городе от жары всё плавилось, меня повезли на эту гору, где я ходил по снегу. Снег был крупнозернистый, как крупа, и колючий. А внизу, прямо под нами - изнывающая от жары София.

 Дорога на Рицу удивительно красива. От трассы Батум-Новороссийск в районе Гагр дорога поворачивает направо, идёт некоторое время вдоль реки Бзыпь. Потом уже начинаются серпантины в горы. По дороге встречается маленькое, величиной со зрительный зал театра, Голубое озеро. Говорят, что оно необыкновенно глубоко - за сотню метров, этим и голубой цвет объясняют. А может, это просто небо в воде отражается. Хотя и в Рице тоже небо, вроде, отражается, но вода там серая. Температура воды в Голубом озере - всего 6 градусов. Я не удержался, и, быстро раздевшись, полез купаться, несмотря на запрещающие надписи. Но, оказавшись посреди озера, я вспомнил, какая подо мной глубина. От страха я даже приподнялся над водой, и как катер на воздушной подушке, выбросился на берег. После этого случая я не решаюсь заплыть далеко даже в тёплое море или озеро. Тут же начинаю представлять, на какой высоте над дном я вишу, и меня буквально выносит на берег.

   Раньше этого страха не было, и я лет в четырнадцать даже переплывал залив между Хостой и Кудепстой на Чёрном море. Несколько километров пути, да и берега видно не было - плыл по Солнцу. Как уставал, то переворачивался на спину и отдыхал. Не ведал я, какая подо мной глубина, даже в голову это не приходило! Прав, наверное, Проповедник - Экклезиаст, который говорил, что большие знания - это и большие проблемы. Если точнее, то: ':во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь'. На какого лешего я всю жизнь только и занимаюсь тем, что умножаю познания? И не сказал бы, что очень скорблю при этом. Видимо, Экклезиаст имел в виду познания гуманитарные, а не технические. А я именно технические познания и приумножал - вот и веселился сдуру!

   Но вернёмся к дороге на Рицу. Вскоре начинается Юпшарское ущелье - узкий каньон с высоченными отвесными скалами, куда и свет-то проникает с трудом. И в этом ущелье с бешеной скоростью несётся горная речка Юпшара, названная так по имени разбойника, похитившего девушку по имени Рица. Мрачнее места я не видел в жизни. В этом ущелье есть огромный камень, с которого, говорят, пел темнокожий американский певец Поль Робсон - мощнейший бас. Я представлял себе этот голос, сливающийся с гулом сумасшедшей Юпшары, заполняющей страшный каньон страшными звуками.

   Однажды, несколько лет назад, проезжая с экскурсией по этому ущелью, я заметил впереди автобус и людей, столпившихся над стремниной. Мы высадились и узнали, что буквально несколько минут назад один из экскурсантов случайно упал в Юпшару. И мгновенно был унесён в ущелье, зажатое между скалами, где и дорога-то отходила в сторону. Искать и спасать несчастного было немыслимо. Экскурсовод и водитель составляли соответствующий акт, а мы отправились дальше. После этого случая мой страх перед Юпшарой превратился в ненависть - почему-то я воспринимал Юпшару не как стихию, а как злобное, беспощадное живое существо, наподобие крокодила или террориста.

  

  

   Гуляли мы с Ирой и по Новому Афону, на сей раз уже вдвоём. Я водил её известными мне тропами, в первую очередь, в келью Симона Кананита - апостола Христа. Это того Симона, на свадьбе которого Иисус воду превратил в вино. Симон после казни Христа бежал от преследователей в Колхиду, остановившись там, где сейчас Новый Афон, и поселился в пещере в скалах. Десятки лет он долбил себе келью в скале, прямо над своей пещерой, и выдолбил-таки. Эта келья с круглым отверстием вместо окна священна для христиан. Симон собирал деньги у местного населения на храм, проповедовал учение Христа. Но это население, вернее, худшая его часть, похитила сбережения Симона, а его самого убила самым варварским способом. На берегу бурной, но в отличие от Юпшары, доброй речки Псырцха, есть огромный плоский камень с углублением посреди него. Говорят, что именно на этом камне дикари убили апостола, размозжив ему голову, лежащую в этом углублении, камнем. Камень-плаха был всего в двухстах метрах от кельи, и, бывая на Псырцхе, я всегда загорал лёжа на нём. Причём голову клал именно в это углубление, представляя себя апостолом, над которым безумный дикарь уже занёс смертоносный камень.

   Часто приходится слышать: вот вы, абхазы - дикари воровитые, даже апостола убили, украв у него деньги. А я на это отвечаю, что, во-первых, мы - русские, а во-вторых, в те времена абхазы, или, правильнее, абазги, жили себе ещё в Африке на территории современной Эфиопии. Затем они мигрировали через Красное море, Аравийские пустыни, Сирию, Ливан и так далее, на Северный Кавказ. Там и жили, пока не решили, покинув своих братьев - абазинов, поселиться на тёплом берегу Чёрного моря.

   А абхазами в средние века назывались грузины или какая-то часть их. Царица Тамара-то была 'царица Абхазская'! Потом уже абазги из-за труднопроизносимости этого слова были переименованы в абхазов, но сами-то продолжали называть себя по-прежнему - апсуа. Интересно, что вместе с апсуа прибыли из далёкой Африки и негры, решившие, видимо, попытать счастья вместе с белыми. Так и остались они в горных селениях Абхазии, не смешиваясь с белыми. Говорят они по-абхазски, считают себя 'апсуа' - абхазами.

   Многое из того, что я здесь сказал, взято мной из книги моего деда 'История Абхазии'. Большевики запретили её, как идеологически вредную. Видите ли, абхазы 'просочились' к нам из-за рубежа! А может, ещё и завербованы были там Понтием Пилатом или царем Иродом! И книгу запретили, а деда - восьмидесятилетнего старца, почти слепого и глухого, заставили подписать брошюру-отречение: 'О моей книге 'История Абхазии'. Там дед не своим слогом кается, что его книга - сплошное надувательство, навеянное идеологически вредным влиянием абхазских националистов.

   Видимо, большевики - сторонники 'местного' происхождения абхазов, руководствовались эпосом 'Сказание о нартах', где в своеобразной форме рассказывается о происхождении абхазских богатырей - нартов, а от них, по-видимому, всего абхазского народа.

   А в этом эпосе сказано, что 'мать народа' - Сатаней-Гуаша, как-то белила холсты на берегу реки Кубань. Затем, устав от работы, разделась донага и стала плавать на спине. А на другом берегу реки в это время находился пастух с мелодичным именем - Зартыжв. Этот Зартыжв, увидев обнажённую даму, получил такое либидо, что стал кидаться в реку, пытаясь её переплыть. Тем более, что Сатаней-Гуаша своими страстными криками призывала его к этому. Но, не тут-то было - сильное течение не позволяло влюблённому Зартыжву сделать это. Тогда, по обоюдной договоренности, Сатаней-Гуаша легла на берегу в соответствующей позиции, а пастух точным выстрелом из лука оплодотворил её. До этого, конечно, проделав кое-какие манипуляции с наконечником стрелы и своим мужским достоинством. В эпосе, безусловно, об этом сказано несколько аллегорически, но для современного человека тут всё понятно. Итак, абхазы не только местного происхождения, но и родоначальники искусственного осеменения, столь 'модного' сейчас во всём мире!

   Эти рассуждения, видимо, не давали покоя новым идеологам, и они не только заставили деда отречься от его 'Истории Абхазии', но и написать перьевой ручкой и фиолетовыми чернилами заявление в родную партию: ':хочу участвовать в строительстве коммунизма, будучи в передовых рядах:' Значит, когда письменность своему народу создавал, он в 'передовых рядах' ещё не был: Знал ли сам дед, что он отрекся от труда всей своей жизни и примкнул к 'передовым рядам', я теперь сказать не могу. Скорее всего, вожаки 'передовых рядов' не стали беспокоить упрямого старца. И всё сделали за него сами. Им не трудно помочь старику - они же 'тимуровцы'!

 Но я считаю 'Историю Абхазии' единственно верной. Во-первых, потому, что больше 'Историй Абхазии' никто не решался писать. Во-вторых, я утверждаю, что 'учение моего деда всесильно, потому, что оно верно'. Если мы семьдесят лет всей страной считали так про учение 'инородца' Маркса, то имею же я право считать подобным образом и про учение моего родного деда!

 Выходит, что ограбили и убили Симона Кананита не абхазы, или абазги, а дикари, которых эти же абазги прогнали, когда заселялись на территории нынешней Абхазии.

 Вот такими притчами и рассказиками потчевал я свою юную подружку, или 'пляжную' жену, выражаясь словами злых горских женщин. Мы купались в ледяной Псырцхе, пили за память Симона Кананита, сидя на камне-плахе, и частенько удалялись в заросли колючей ежевики. Нет, не только для того, чтобы полакомиться сладкой ягодой, которую согласно известной песне, 'рвали вместе'. Ещё и для того, например, чтобы сменить мокрые купальные костюмы на сухие:

 Как-то мы зашли на Ново-Афонский вокзал посмотреть расписание электричек. Гуляя вокруг вокзала, мы вдруг обнаружили, что идём по улице Гулиа. А я и не знал, что в Новом Афоне есть улица имени моего деда. И эта улица, вернее, её название, неожиданно помогло мне.

 Возле вокзала, прямо на путях двое местных мужиков тянули куда-то за руки русских девушек. Одной удалось вырваться, и она звала вторую:

   - Рая, ну что ты? Идёшь, или я одна пойду? - и в том же духе.

   А эту Раю тянул куда-то местный мужик, внешне похожий на армянина. Рая и не шла с ним, но и не делала попыток вырваться. Второй мужик занял выжидательную позицию, и вся эта группа, стоя на путях, вяло препиралась.

   Ира, увидев эту сцену, почему-то вышла из себя.

   - Прекратите приставать к девушкам, оставьте их в покое! - крикнула она тёмным мужичкам, но те только рассмеялись в ответ. - Дикари кавказские, аборигены проклятые! - обругала их Ира, и 'дикари' озлились. Непонятное слово 'аборигены' они приняли за страшное оскорбление, и в один прыжок оказались перед нами. Я загородил собой Иру и вспомнил весь запас бранных армянских слов. Вдруг несколько калиток на улице имени моего дедушки отворилось, и пять-шесть аборигенов, внешне почти неотличимых от первых двух, угрожающе расположились перед нами полукольцом. Дело запахло избиением. И тут, в безвыходном положении, я решил сыграть на названии улицы, где мы находились.

 Я достал свой паспорт, который всегда носил с собой, и раскрыл его на своей фотографии:

 - Смотри на мою фамилию, ты живёшь на моей улице! Тронешь меня или жену - будешь иметь дело с моим братом - начальником вашей милиции Иваном Гулиа, или с моим вторым братом - абреком Лёнчиком Гулиа.

   Армяне, приблизившись, прочли фамилию в паспорте, посмотрели на фотографию, и испуганно отошли назад. Им всем был хорошо знаком начальник поселковой милиции Иван. А абрека Лёнчика они, к своему счастью, хоть и не знали лично, но наслышаны о нём были достаточно. В любой момент абрек со своей дружиной мог спуститься с гор и обложить их данью. Это, конечно, было пострашнее брани, которой по-армянски обложил их я.

   Мой далёкий родственник Лёнчик, был хорошо известен в Абхазии своими подвигами. Как-то милиционеры обложили данью ресторан, анонимно принадлежащий Лёнчику. Они каждый день наведывались туда и бесплатно обедали. Так продолжалось года два, после чего милиционеры нарушили какой-то договор. Тогда Лёнчик разослал им открытки, где сообщал, что в его ресторане милиционеров два года кормили собачьим мясом. 'Я всегда знал, что вы - собаки, и два года кормил вас мясом бродячих собак!' - гласило послание.

   Ещё однажды его заклятые 'друзья' милиционеры застали Лёнчика в конспиративном домике, где на столе стояло несколько тридцатилитровых бутылей с 'контрабандным' спиртом, из которого на подпольном заводе делали коньяк. Лёнчик мгновенно опрокинул стол, все бутыли свалились на пол и разбились. Стоя по щиколотку в спирту, он достал зажигалку и пообещал, что при приближёнии к нему взорвёт дом. Милиционеры выбежали наружу, а Лёнчик, пьянея от паров спирта, простоял там несколько часов, пока жидкость не испарилась. Потом, как ни в чём не бывало, вышел к милиционерам. Улики испарились, а за битое стекло 'калыма' не берут. И милиционеры ушли от него не солоно хлебавши.

   Вот с каким героем предстояло иметь дело армянам, если бы они тронули брата абрека или его жену! Толпа тихо разошлась, а двое 'зачинщиков' вернулись к своим русским подружкам, которые верно ждали их на путях и безропотно пошли с ними.

   Всё закончилось 'путём', но я попросил Иру впредь, если ей дороги её жемчужные зубки, шёлковая кожа и сиреневые глазки, не делать больше замечаний аборигенам. Если, конечно, дело происходит не на улице Гулиа, а сама Ира не находится рядом с 'братом' милиционера Ивана и абрека Лёнчика!

 Всё было хорошо и безоблачно. Но я не зря сказал, что Ира была очень начитана и помнила про Манон Леско. Она и сама была натуральной Манон Леско. Двадцати четырёх дней, видите ли, ей не хватило сохранять мне верность!

   Я знал, что ей не терпится на танцплощадку и отпускал её, а сам, бесясь от ревности, напивался в своей комнате до чёртиков. Однажды даже, схватив дубину, раздетый по пояс (для устрашения танцоров мышцами и волосатой грудью), я ворвался на танцплощадку. Там я с трудом нашёл Иру, танцующую с каким-то хлюпиком, отнял её и уволок, погрозив дубиной потенциальным соперникам. Но Ира, используя женскую власть, испросила-таки у меня право ходить на танцплощадку. А я-то следил за ней, и обнаружил, что хоть она и уходила, якобы, на танцплощадку, там её не было. Это уже было изменой!

   Рядом с мой комнатой, с другой от Иры стороны, жила одна в своём 'угловом' номере толстая проститутка. Посетители лезли к ней почему-то по пожарной лестнице, проходившей рядом с её окном, по два-три за ночь - последовательно, конечно. Днём и вечером у неё был тайм-аут, и я, отпустив 'мою Манон' на танцы, зашёл к толстушке поболтать. Она тут же охаяла мою пассию, обозвав её тощей селёдкой и сукой. Оказывается, все, кроме меня, знали, с кем ещё встречается Ира, и живо обсуждали наши с ней отношения. Они ждали, чем всё кончится, и жаждали крови. Так, по крайней мере, поведала мне толстушка лёгкого поведения.

   - Солидный ты мужик, нет бы тебе с солидной бабой связаться, а ты сыкуху какую-то выбрал! - в сердцах высказала мне толстуха-легковуха.

 Тут дверь её комнаты отворяется и в ней появляется разъярённая Манон.

   - Тебе мало по десять кобелей за ночь, ещё и моего мужа захотела оприходовать! - заорала на толстуху Манон, и, схватив меня за руку, выволокла из комнаты.

   - Ты успел её трахнуть или нет? - прижав меня к стенке, строго спросила Манон. Я испуганно замотал головой. - У неё же весь венерический букет, нам в поликлинике сказали! - шипела на меня Манон.

 Она затащила меня в мою комнату, Мишка пулей вылетел в коридор. Это очень интересно и ново - акт с разъярённой от ревности женщиной. Я, правда, забыл спросить Манон о 'венерическом букете' её другого любовника. Мы договорились, что Ира больше не будет ходить на танцплощадку, благо до конца отдыха осталось дня четыре. Но завтра же вечером она опять исчезла. Я заходил на танцплощадку, искал её, но не нашёл. В ярости зашёл я к себе в комнату и нажрался водки, но не опьянел, а только задурил себе голову.

   - Убью! - решил я, - по-кавказски убью за неверность! И суд меня поймёт!

   Я уселся на балконе и стал ждать возвращения Иры. Мне была видна дорожка ко входной двери корпуса. В полночь эта дверь закрывалась, и войти в корпус можно было только по толстухиной пожарной лестнице. Десять часов, одиннадцать, пол двенадцатого. Иры нет. Я почти протрезвел, и стал уже волноваться за безопасность мой возлюбленной. Без пяти двенадцать внизу появляется бегущая фигурка девушки. Это была Ира.

   Я вошёл в комнату и сел за стол. Ира, запыхавшись, вбегает в комнату и - ко мне. Я встал и отстранил её от себя. Потом, спокойно указав на дверь, тихо и безучастно сказал: 'Вон!'. Мишка крепко - 'без задних ног' - спал и ничего не слышал.

   - Ты понимаешь, что говоришь? - вспылила Ира.

   - Вон! - повторил я, вывел её, и запер за ней дверь. Я ликовал - сумел-таки преодолеть слабость, показал свой характер.

   Утром я выждал, пока Ира уйдёт в столовую и, собрав шмотки, сообщил дежурной, что выбываю досрочно. Потом тихо спустился и быстро пошёл к выходу с территории дома отдыха. И тут у самых ворот, прямо навстречу мне - Ира.

   - Нурбей! - позвала она и остановилась.

   Я молча покачал головой и, обойдя её, зашагал дальше. Думал, что не выдюжу, остановлюсь, но сдюжил. Даже оборачиваться не стал, знал, что она смотрит мне вслед. Дошёл до остановки автобусов и сел на ближайший сухумский.

 Несколько дней я пробыл в Сухуме без Тамары в компании мамы и старшего сына с женой. У них к тому времени уже был трёхлетний сын - мой внук. Внука назвали в мою честь Нурбеем и был он мне полной тёзкой - имя, отчество, и естественно, фамилия у нас были одинаковы. Упреждая события, скажу, что у этого моего полного тезки уже есть дочь - моя правнучка - по имени Кинга, и живут они в Польше. Как, кстати, и сестра Нурбея-младшего, моя внучка Маргарита.

 В маленькой Абхазии сплетни расходятся чрезвычайно быстро, и к моему прибытию в Сухум семья уже была наслышана о моей молодой жене. Зная, что от Тамары это не утаить, я во всём ей признался уже по дороге от поезда домой. Сказал, что чёрт попутал, и что всё вышло по-пьянке. А как протрезвел, мол, бросил всё и бежал в Сухум.

 Скажу заранее, что Ира уже в сентябре позвонила мне из Киева, покаялась, и мы помирились. А вскоре она заявилась в Москву и пришла к нам в гости. Как всегда, у нас был и Саша, почти ровесник Иры - года на три старше. Я их познакомил, они очень смотрелись вместе, и мы оставили их у нас на ночь, причём в отдельной комнате.

 Но, как оказалось, зря. Он заявил потом, что она ему не понравилась, а она - что он ей. Но это было после, а весь вечер мы провели весело - выпили и вспомнили наши гудаутские подвиги. Ира в лицах рассказала про соревнования по стрельбе с милиционерами и свою решающую фразу из кухни: 'А мой Нурбей не только сильнее ваших мужей, но и метче стреляет!'. Рассказала и про то, как старик Ризабей передал мне мою пинетку, которую отец носил на шнурке на шее, как амулет.

 Уж лучше бы он уж не снимал её и не передавал той женщине - может, остался бы жив!

   Ира поинтересовалась, что это такое есть у меня в Москве, про что, все как один, гости на съезде гулиевцев говорили: 'У тебя в Москве есть всё!'. И я указал Ире на Тамару и Сашу:

 - Вот это всё, что у меня есть в Москве - любимая женщина и талантливый ученик - моя надежда! Разве этого мало?

 Но почему-то мой талантливый ученик не произвёл впечатления на Иру. А может это она на него? Назавтра Ира уехала к себе в Киев, приглашала нас к себе в гости. Хотя и жила она в общежитии, но всё-таки пригласила. Правда, на приглашения откликнулся я один, да и то останавливался не у Иры, а у моего друга Юры. Туда же переселялась на время моего приезда и Ира.

 Тамара прощала мне эти маленькие шалости с Ирой - она ей понравилась своей прямотой, отсутствием комплексов, да и молодостью. Тамара тоже понравилась Ире, по-видимому, только первыми двумя качественными, потому, что была она на четырнадцать лет старше Иры.

 Мы с Тамарой из Сухума съездили в Тбилиси к моим родственникам в гости. Я показал ей дом, где я жил в детстве, двор, где произошло столько далёких событий. Двор весь порос бурьяном, ужасный туалет был снесён. Меня поразило то, что все окна в доме были закрыты, и никто из соседей из них даже не выглянул. Немыслимая ранее ситуация! Более того, за полчаса, что мы гуляли по двору, и я рассказывал о прожитых здесь годах, никто не прошёл в дом и во двор, а также и обратно! Как повымерли все!

 Показал я Тамаре и место расстрела демонстрации, памятник Эгнатэ Ниношвили, который защитил меня от пуль своей каменной грудью. Тамара поскребла пальцем дырки на этой груди, замазанные цементом. Мы побывали везде, что представляло хоть какой-нибудь для нас интерес - на горе святого Давида, у памятника моему деду в Ортачала, в пантеонах, церквах, ботаническом саду и зоопарке. Гуляли по моей любимой улице Плеханова, переименованной теперь на какое-то грузинское название.

 Но весь Тбилиси напоминал мне мой старый дом - окна закрыты, соседей нет, 'все ушли на фронт'. Видимо это был знак к последующему упадку Грузии, и Тбилиси, в частности, наступившему после развала СССР, распрей и внутренних войн в этой стране.

 Из Тбилиси мы все уже в конце августа вернулись в Москву. Купе наше было переполнено стеклянными 'четвертями' с восьмидесятиградусной чачей. Мы тщательно скрывали от проводника эти бутыли, которых было не менее десяти. Ведь в них был практически чистый спирт, который горит как бензин. Коварство спирта в том, что он для своего горения требует почти втрое меньше кислорода, чем бензин и может сгорать даже в очень спёртых помещениях. Известны случаи, когда 'проспиртованные' люди, пытаясь закурить, сгорали изнутри. Пары спирта, смешивались даже с небольшим количеством кислорода, находившимся в лёгких, сгорали там, и человек 'выгорал' изнутри. Не балуйтесь спиртом и сигаретами одновременно! Это я, как бывший 'химик' вам говорю!

  

  

 Но отдых - отдыхом, а работа продолжалась. Конечно же, 'мы, большевики' кроме работы, любили и пошутить. Как происходили кафедральные розыгрыши и шуточки, я уже рассказывал. Но я ведь работал, ещё и в Контрольном Совете по изобретениям, и тут уже 'шутить' приходилось с изобретателями. А они и сами были нередко большими шутниками.

 У нас поменялся куратор от Контрольного Совета - теперь им стала очаровательная женщина-'дюймовочка' Галя Вронская. Кстати - классный специалист-эксперт, державший в ежовых рукавицах своих внештатников - меня и кандидата наук Забегалина. Коллегии под предводительством Вронской были долгими и невыносимыми для нас, внештатников - больших 'сачков', по правде говоря.

 Больше всех допекали нас изобретатели с Украины и Белоруссии, особенно, если среди них были евреи. Они боролись до последнего, сидели часами, выискивая малейшую зацепку, чтобы выиграть процесс. Для чего им были эти авторские свидетельства - 'филькины грамоты', ума не приложу!

 Правда, и я сам их имел до трёх сотен, в основном, чтобы 'застолбить' свой приоритет. Крупных вознаграждений за изобретения почти никто, кроме директоров и министерских работников, не получал, а премию в полсотни рублей государство платило сразу же, авансом. Худо-бедно, а я за свои триста изобретений в сумме получил-таки около пятнадцати тысяч рублей. А это тогда была стоимость кооперативной квартиры или трёх автомобилей 'Волга'.

 Пользуясь своими знаниями патентных законов, я вынудил комитет по изобретениям отыскать в хранилище (расположенном где-то за Уралом) мою отказную заявку на первый супермаховик и рассмотреть её снова. Ведь отказали-то мне по полезности, а уже лет пятнадцать весь мир пользуется супермаховиками и не жалуется. Даже всемирные симпозиумы по супермаховикам созывают, в Италии, например. Благодаря полковнику Ротенбергу (царство ему небесное - умер в Израиле), до своей эмиграции успевшему отказать мне в изобретении по полезности, авторского свидетельства на супермаховик тогда я не получил. Мол, глупость это - мотать маховики из нитей и волокон, когда их нужно лить или ковать! Вот теперь мы и увидели, что весь цивилизованный мир их мотает, а не льёт или куёт, что я и предлагал ещё в 1964 году.

 Одним словом, выудили мы эту заявку из хранилища и рассмотрели снова. Ну, и признали изобретением - получил я авторское свидетельство. А как раз прошло 20 лет со дня подачи заявки, и, стало быть, кончился срок действия патента. Таким образом, автором признали меня, приоритет - советский, а денежки, как всегда - 'тю-тю'! Но и на этом спасибо Партии родной!

 Видимо, нашим изобретателям с Украины и Белоруссии тоже были дороги советский приоритет и пятьдесят рублей премии, вот они и стояли насмерть. Мы под руководством Гали как-то провели уже три коллегии, и готовимся к последней - четвёртой. Запускаем изобретателя, достаём его 'дело' и замираем - Галя тихо подчёркивает нам карандашом местожительство изобретателя и его фамилию.

 Местожительство - город Бердичев, фамилия изобретателя - Жидец! Мы пропали - это на несколько часов! Взглянув на изобретателя, мы подтвердили наши самые худшие опасения. Вдоль стены ходил плотный невысокий человек лет сорока в помятом костюме и больших туфлях с задраными носами. Короткие штанины выдавали ядовито-зелёные носки, гармонирующие с зелёным же капроновым галстуком на резинке. Изобретатель на ходу что-то бормотал себе под нос, изредка поднимая к потолку чёрные, выпуклые, полные вековой скорби своего народа, глаза. Чёрная борода, пейсы и вьющиеся волосы шапкой довершали образ ортодоксального иудея, не хватало только фетровой шляпы или кипы.

 - Товарищ Жидец! - упавшим голосом провозгласила Галя, и колоритный изобретатель, улыбаясь, подошёл к столу и сел напротив нас. Галя начала нудным тоном зачитывать ему состав коллегии, права и обязанности заявителя:

 - О, я вас понимаю! - понимающе улыбнулся нам своими полными красными губами заявитель Жидец, и снова поднял глаза кверху. - Ви хотите рассказать нам наши права, а какие там могут быть права, когда есть только одни обязанности!

 - Почему же? - возразила Галя и протянула заявителю листок с его правами.

 - О, я вас понимаю! - и Жидец ласково прижал протянутую руку Гали к столу, - таки поймите же и ви меня! Мне ничего от вас не надо, я понимаю, что изобрёл галиматню! Мне только хочется поговорить с интеллигентными людьми из Москвы! Ви даже не представляете себе, как душно живётся у нас в Бердичеве, в этой провинции!

 Нам даже показалось, что выпуклые глаза Жидца заблестели от навернувшихся слёз.

 - Вот с кем мне поговорить в этом Бердичеве? С начальником бюро, у которого на уме одни гешефты? С директором, который антисемит, хотя в Бердичеве - это безнадёжное дело? С женой, которая и по-идиш то плохо понимает, не говоря уже о по-русски? Мне говорят - Жидец, ты пишешь изобретения, ты что, хочешь за это почестей? А я отвечаю:

 - А вы отвечаете: 'Не надо мне ваших почестей, не надо мне и ваших оплеух!' - перебил я его.

 - О, я вас понимаю! - кивнул мне головой Жидец и по-родственному заулыбался, - я понимаю, что ви тоже хорошо знаете Шолом Алейхема, и я даже знаю почему!

 Тут я осёкся - кажется, заявитель принял меня за соотечественника. Проклятый нос, он меня вечно подводит!

 - Не думаете ли вы, что : - начал было оправдываться я, но теперь Жидец перебил меня.

 - О, я вас понимаю, так хорошо понимаю! - с обворожительной улыбкой Жидец погладил мою руку и тихо пожал её. - Конечно же - не думаю - ви ученый интеллигентный человек, москвич, как я могу подумать про вас такое?

 - Итак, какие у вас претензии? - прервала Галя излияния Жидца.

 - Какие у меня могут быть претензии к интеллигентным людям, учёным людям? Это у вас должны быть претензии ко мне, что изобретаю всякую галиматню в своей провинции!

   - Так вы подпишите согласие с решением? - не веря нашему счастью, тихо произнесла Галя.

 - Я подпишу всё, что вы мне укажете, даже приговор на ссылку. Потому, что наш Бердичев - и есть ссылка для интеллигентного человека! - и Жидец покорно подписал везде, где указала ему Галя. Потом встал, счастливо улыбаясь, поклонился и ловким движением положил перед Галей плитку шоколада.

 - За что, не надо! - завозражала, было, Галя, но Жидец быстро исчез за дверью.

 Наши коллегии закончились, и мы засобирались домой. Спускаясь по лестнице, я шутил: 'А сейчас, когда мы выйдем, от колонны отделится тень и со словами 'О, я вас понимаю!' подойдёт к нам. Это будет тень интеллигента Жидца из Бердичева!'

 Выходя на улицу, мы заметили у колонны тёмную плотную фигуру. Фигура отделилась от колонны и подошла к Гале. Это была фигура Жидца, но уже в пальто.

   - Товарищ Вронская, можно отвлечь вас на минутку! - произнесла фигура, и Галя остановилась. Она с тоской посмотрела на нас и кивком головы отпустила домой. Мы трусливо заспешили, оставив нашего куратора на растерзание Жидца.

 Весной 1985 года меня перевели уже в сам Комитет, чему я был немало доволен. Во-первых, этот Комитет на Малом Черкасском переулке был рядом с метро и близко от моего дома. Во-вторых, коллегии здесь были короче, а платили больше - мы здесь разбирали уже действия Контрольного Совета и отдельные далеко зашедшие жалобы. В Комитете я был 'главным' по энергетике и транспорту, и, конечно же, именно мне доставались все 'вечные' двигатели и прочая 'галиматня', выражаясь терминологией изобретателя Жидца.

 Курьёзов на этом поприще у меня было немало. Ну, например, срочно вызывают меня в Комитет на рассмотрение проекта 'вечного' двигателя, автор которого не уходит и обещает взорвать себя, если ему не выдадут 'патент'.

 Тогда терроризм был в новинку, и вместо милиции вызывали меня. Изобретатель - дремучий дед с большой седой бородой, уже много лет добивается расширения своей жилплощади, мотивируя тем, что его изобретение 'не влезает' в маленькую теперешнюю квартиру. В поселковом Совете, куда дед обращался, отказались рассматривать изобретение, и сказали, что если будет 'патент', то будет и разговор о квартире. Старик построил и представил нам работающую модель этого вечного двигателя. Как утверждал автор, этот вечный двигатель - 'второго рода', и потому в отличие от рода первого имеет право на существование. Дед постоянно подчёркивал, что это - всего лишь модель, а реальное устройство еле влезет в трёхкомнатную квартиру.

 Модель представляла собой герметичный сосуд, а попросту, пластмассовую бутылку, перегороженную пористой перегородкой, выполненной из обыкновенного дерева. Над перегородкой - слой жидкости; под перегородкой - слой воздуха, а уже под ним - снова жидкость. Некоторое смущение вызывало то, что в качестве жидкости выбрана не дешёвая и недефицитная вода, даже не более дорогая, но куда более приятная водка, а дефицитный и пожароопасный бензин. Не солярка, не керосин, а именно бензин, видимо высокооктановый. Не им ли дед хотел взорвать себя?

 Через перегородку пропущена тоненькая трубочка, причём её нижний конец находится в жидкости на дне бутылки, а верхний изогнутый конец - в воздушной полости, над той же жидкостью, которая покрывает пористую перегородку. Устройство очень простое, но самое удивительное в том, что из верхнего изогнутого конца трубочки постоянно капала жидкость, перетекавшая из нижнего слоя в верхний. Несомненно, совершается работа, с первого взгляда совершенно без преобразований энергии.

   Это происходит совсем как у берёз весной, когда сок поднимается по стволу наверх и капает из дырочек в нём. Или как у плакучих ив, в жаркую погоду поливающих прохожих. На это и апеллировал изобретатель-бородач.

 Но у деревьев корни в холодном грунте, а ветки греются солнцем и тёплым воздухом. Вот и совершается работа, как в тепловом двигателе. А здесь как?

 Скорее всего, дед специально держал бутылку дома в тепле, где верхняя, большая полость наполнялась парами бензина, ну а при выставлении напоказ при комнатной температуре пар конденсируется в жидкость, давление в верхней полости падает, и жидкость засасывается снизу наверх.

 Чтобы доказать свою правоту, я предложил автору вечного двигателя разгерметизировать свой сосуд, затем при постоянной температуре закрыть его и, не меняя температуры, продемонстрировать. Но дед не соглашался на это, заявляя, что лучше взорвёт себя вместе с нами. После долгой торговли мы сошлись на выдаче деду справки, что вопрос о 'патенте' рассматривается, и о решении ему сообщат официально.

 Или, после длительных жалоб и переписки с Контрольным Советом, приезжает изобретатель из Одессы и привозит с собой 'действующий' безопорный движитель - 'инерцоид'. Дыша густым перегаром, одессит показывает закрытую жестяную банку из-под кофе, из донышка которой торчит электропровод. Дескать, в банке находится механизм, который, 'без никакой опоры' создаёт тягу вверх, и этой тяги чуть-чуть не хватает для вертикального взлёта банки. Показывает совершенно невразумительный чертёж и грозно требует патента.

 Что делать, выясняю, сколько там тяги не хватает, чтобы банка взлетела. Оказалось, что инерцоид создаёт тягу граммов в двести, а банка весит примерно полкило; нехватает, значит, граммов триста. Подвожу к логическому выводу - а если мы взвесим банку со включённым механизмом, то, стало быть, она будет весить не полкило, а триста граммов? Изобретатель с этим соглашается.

  Бежим на первый этаж в буфет, где идёт бойкая торговля сосисками. Умоляю буфетчицу взвесить вместо сосисок банку, включив провод в штепсель. После непродолжительного боя с очередью, согласие было получено. Ставим банку на весы - полкило. Включаем вилку в штепсель - в банке что-то заурчало, но вес тот же. Терпение очереди было исчерпано, и мы с изобретателем ретировались в отдел.

 Спрашиваю изобретателя, неужели то же самое нельзя было сделать в Одессе, чтобы не тратиться на поездку в Москву. Молчит, чешет голову, вздыхает. Наконец, подписав протокол совещания, уходит подавленный. А через неделю от него приходит жалоба Председателю Комитета на то, что недобросовестный эксперт 'обвесил' изобретателя на фальшивых весах.

 Но подлинным шедевром экспертизы я считаю историю, происшедшую с изобретателем-генералом. Опять же, срочно вызывают меня в Комитет провести экспертное совещание по изобретению, которое сделал генерал-лейтенант. Ему отказали, так как изобрёл-то он 'вечный двигатель'. Генерал, превосходный старичок, весь при параде в боевых орденах, пришёл не один, а захватил с собой инструктора ЦК КПСС со Старой площади, благо это находилось рядом. И этот инструктор дал понять, что не позволит обижать боевого генерала, и чтобы мы 'бюрократию кончали'.

 Положение аховое, а предлагаемое устройство - полный 'финиш'. Много маленьких и больших поршеньков, соединённых с колёсиками, а подконец - турбинка. Заливаем ведро воды, оно в системе поршеньков, каким-то одному генералу ведомым способом, превращается в два ведра и крутит турбинку. Одно ведро возвращается назад в систему, а другое даёт энергию. Несмотря на полную нелепость идеи, генерал с инструктором стоят насмерть. И тут меня осенило.

 А время было, если помните, когда действовал сухой закон, водки не достать. Отзываю генерала в сторону и спрашиваю, будет ли его устройство работать, если в него залить не воду, а, например, водку. Генерал с подозрением, но твёрдо отвечает, что на любой, какой угодно жидкости устройство работает.

 И я решился предложить ему построить модель изобретения, работающую на водке, и держать её дома в секрете. Залил бутылочку - получил две, да ещё и энергию дармовую. И так далее, без конца. И не надо никаким экспертам показывать, знаю мол, я их, сами мне говорили, что хотят похитить у наивного генерала его идею и тайком производить водку.

 Генерал выслушал меня очень внимательно, потом подошёл к столу, закрыл свою папку, спрятал в портфель и сказал, что забирает изобретение обратно. Так как понял, что идея не годится и устройство работать не будет. Инструктор был в шоке, мои коллеги также, но в радостном.

 После ухода генерала с инструктором, я рассказал коллегам-экспертам сказочку под названием: 'Как один мужик генерала с инструктором обманул'. И тут-то мы решились нарушить закон. Сухой, конечно, - выпили на радостях!

  

  

  

 'Мы, большевики', шутили не только на кафедре и с изобретателями, но были и чисто домашние шуточки, этакие розыгрыши на квартире. Всё началось с жестоких розыгрышей Оли при помощи манекеновой ноги. Потом были шуточки с американцем Биллом, опять же с привлечением этой же ноги, но уже в качестве кубка для вина. Но постепенно нога в качестве элемента шуточек себя исчерпала, и нужно было искать новые объекты.

 Материал для квартирных шуточек подсказало телевидение. Как-то я неожиданно для себя 'открыл вечный двигатель с человеческим лицом'. Таковым оказался диск, закреплённый на подставке в подшипниках, или как его называют в учебниках физики - 'скамья Жуковского'. В спортмагазинах его именуют 'диск грация'. Он должен легко вращаться, иначе описанного ниже эффекта не последует.

 Этот диск, который мне изготовили в родном Индустриальном университете (бывшем Заводе-втузе, бывшем Автомобилестроительном институте), я поставил в углу прихожей. Но в этом углу пол оказался слегка наклоненным, что и обусловило моё 'открытие'. Встав на этот диск, я почему-то начинал самопроизвольно раскручиваться, всё быстрее и быстрее, пока не сваливался на пол. Как профессор механики, я был шокирован таким необъяснимым поведением диска. До середины ночи я вскакивал на этот диск, а он через минуту опять же сбрасывал меня на пол.

 К утру я нашёл решение. Оказывается, человек на наклонной плоскости непроизвольно стремится стоять вертикально. При этом центр его тяжести поднимается, а диск, свободно поворачиваясь, стремится опустить этот центр. Человек не сдаётся, и снова 'поднимает' центр тяжести, ну а диск, тоже не сдаваясь, делает своё дело, и человек раскручивается на диске всё быстрее, пока не слетает с него. Конечно, если на этот диск поставить не живого человека, а статую, то он вращаться не будет. Но человеку-то кажется, что диск сам его раскручивает.

 Поразительный эффект этого диска я показал по телевидению в нашей передаче. Но, каюсь, не удержался и назвал этот диск новым 'вечным двигателем'. Дескать, дома я ставлю на него гирю, и диск вращается, производя электричество.

 Мы вынесли этот диск на улицу и предлагали прохожим стать на него и удержаться. Так как наклон диска был практически незаметен, прохожие соглашались и через минуту слетали с него в самых нелепых позах. Они поднимали диск, рассматривали его, убеждались в том, что мотора в нём нет, и недоумевали.

 А потом на телевидение тысячами пошли письма с просьбой передать или продать секрет 'вечного двигателя'. 'У нас на селе часто отключают электричество:' - так или похоже начинались письма. Всем, оказывается, нужен 'вечный двигатель', любят у нас в стране всё вечное и даровое:

 Пришлось даже делать специальную передачу с 'разоблачением' моего фокуса. Но тогда моим изобретением заинтересовались владельцы, редких тогда, частных кафе и аттракционов. Представьте себе - вам предлагают получить бутылку вина, простояв за небольшую плату, на диске всего лишь одну минуту. Вы охотно соглашаетесь, особенно если одну бутылку вы уже выпили. И падаете с диска под хохот окружающих. Вы заводитесь, осматриваете диск, убеждаетесь, что здесь всё без обмана и становитесь снова. Вас буквально 'подпирают' другие, уверенные в своих эквилибристических способностях, а денежки-то текут в кассу хозяина диска:

 Так вот, несколько дисков я продал людям, специально приехавшим за ним из Прибалтики и даже из США. А потом поставил такой диск дома. Денег за пользование им я не брал, но поспорить на бутылку предлагал. Становился на диск сам в позу статуи и показывал, что удержаться на нём несложно. Потом на диск становились гости, а чем это оканчивалось, было понятно из того, что перепивались за время этих опытов мы по-чёрному.

 Показывал я по телевидению и мои светящиеся краски, приготовленные по упрощённой рецептуре и технологии. Я показывал свою квартиру, где на потолке и стенах были росписи в виде звёздного неба, Луны и комет, незаметные при свете и сияющие в темноте. Стрелки часов, коробки со спичками и лекарствами, выключатели, ручки дверей и другие важные объекты были выкрашены этими красками. Ночью, не зажигая света, по светящимся стрелкам-указателям можно было легко добраться до туалета, ванной, шкафчика с лекарствами:

   В ответ на эту передачу пришли опять тысячи писем с просьбами дать или продать рецептуру красок. Я отпечатал рецептуру на листе бумаги, размножил в сотнях экземпляров и рассылал желающим наложенным платежом. Вы не поверите, но мне надоело каждый день получать на почте переводы. Очень дорого за этот листок я запросить не мог - совесть не позволяла. Оценил я его что-то бутылки в две водки по тем ценам, разумеется. И в день получал в среднем бутылок по десять - деньгами, конечно же. Ходил на почту как на работу.

 Потом раскрыл свой секрет, опубликовав рецептуру в газете 'Аргументы и факты', имевшей тогда неслыханный, наивысший в мире тираж. Письма постепенно прекратились, но звонят насчёт красок до сих пор. Я только сообщаю день и год выхода в свет газеты с моей рецептурой - ищите сами в библиотеках. Нет, неинтересно зарабатывать деньги однообразной и нетворческой работой!

 А вот дома я вешал за дверьми мою тёмную одежду с нарисованным этими красками скелетом. Когда звонили - тушил свет и открывал дверь. И навстречу гостям начинал шевелить конечностями светящийся скелет. Или, наскоро переодевшись в эти одежды, 'вырубив' свет в квартире, появлялся перед встревоженными темнотой гостями. Беременные женщины и дети были бы очень недовольны, но я их в гости к себе не приглашал.

 Но наиболее весёлые шуточки я устраивал в 'зеркальной' сауне, которую оборудовал у себя в квартире. Это была сауна-гриль, доселе неизвестная в банном деле. Я утеплил наш альков, который был около 3,5 метров в длину и 2 в ширину, поставил стенку и сделал в ней дверь. А всю внутреннюю поверхность получившейся комнатки оклеил алюминиевой фольгой, включая пол и потолок. Тогда хватало двух электрокаминов по киловатту, чтобы через полчаса температура в этой сауне поднялась до 70-80 градусов. Но это были не те градусы, что в обычной сауне. Мощное инфракрасное излучение, отражаемое зеркальными стенками и потолком, буквально 'поджаривало' посетителей, заставляя их непрерывно потеть. К тому же, я поставил туда и ультрафиолетовую 'кварцевую' лампу, и посетители, надев, конечно, тёмные очки, к тому же и загорали.

   Заходит, допустим, уже раздетый гость в сауну, начинает 'париться', а тут свет гаснет, начинает мигать красная 'мигалка' и сигналить гудок. Дверь при этом оказывается запертой. Гость начинает стучать в стену и голосить. Вообще, моя сауна с зеркальными стенами и инфракрасно-ультрафиолетовой подсветкой проводила жутковатое впечатление на посетителей. И я это впечатление иногда использовал для таких жестоких розыгрышей.

 Надо сказать, что ко мне часто приходили на дом, причём без звонка, совершенно незнакомые люди. Чаще всего это были горе-изобретатели, сподвигнутые к этому визиту нашими телепередачами 'Это вы можете!' Как они узнавали мой адрес, остаётся загадкой.

 И вот однажды вечером, когда мы с Тамарой сидели за телевизором, в квартиру позвонили. В глазок было видно лицо явно кавказской национальности, и я решил дверь не открывать. Но звонки зачастили так назойливо, что я сердито приоткрыл дверь на цепочке. В образовавшуюся щель тотчас же просунулась рука с бутылкой шампанского. Голос с южным акцентом сообщил, что хозяин этого голоса приехал поклониться 'великому человеку из телевизора', которого знает и уважает весь Дагестан.

 - Ну, ладно, - думаю, - пёс с ним, пусть поклонится, выпьем на ночь шампанского и отпустим гостя с миром!

   Но, видимо, я подзабыл знакомые мне с детства кавказские манеры. Гость зашёл, снял туфли, в носках прошёл на кухню, куда я его пригласил, раскупорил бутылку, налил вино и провозгласил тост, от которого моя природная скромность была слегка уязвлена. Термины - 'великий', 'гениальный', 'знаменитый', претили мне, но я с ними ещё мирился. Но когда гость назвал меня 'известным на весь Кавказ', я возмутился. Меня даже и за кордоном признают, что мне этот 'микроскопический' Кавказ! Но вида не подал.

 А затем гость непринуждённо положил на стол отпечатанную на машинке рукопись и попросил разрешения прочесть мне избранные отрывки из его новой пьесы под названием 'Заклятый брат'. Суть пьесы состояла в том, что главному её действующему лицу не давал покоя его брат-близнец с криминальными наклонностями. То с женой его переспит, то в долг у соседей барана возьмёт, от лица своего брата, разумеется. 'Хорошего' брата звали Ахмед, а 'плохого' или 'заклятого' - Мамед. Для чего моему гостю было всё это читать мне, я так и не понял, но я вдруг оказался в роли чеховского редактора, слушающего пьесу г-жи Мурашкиной.

 Гость увлечённо читал:

 Ахмед: - Как ты посмел, Мамед, опозорить наш род кровосмешением?

 Мамед: - Наш род, Ахмед уже давно опозорен тем, что мы с тобой, хоть и братья, но не равны! Ты - председатель колхоза, а я - простой колхозник!

 Ахмед: - Мамед, если ты пожелаешь, то можешь сесть в мой кабинет, а я пойду работать за тебя!

 Мамед (грязно хохочет) - Нет, Ахмед, меня на эту удочку не поймаешь!

 Я понял, что гость собирается читать всё до конца, и тихо шепнул Тамаре, чтобы та включила сауну. Потом спросил его многозначительно, причём на 'ты':

 - Как зовут-то тебя?

 - Султан! - охотно представился гость.

 - Так вот, Султанчик, - вздохнул я, - хороший ты, конечно, человек, но зря зашёл ко мне. Кто дал тебе мой адрес?

 - Один друг звонил на телевидение: - 'забегал' глазами Султан.

   - Так вот, Султанчик, тебе не тот адрес дали. Эта квартира - секретная, проще говоря, экзекуторская. Сегодня ко мне должен был явиться резидент, пароль - бутылка шампанского. Я и решил, что ты и есть резидент. А тут получается конфуз! Из-за тебя настоящий резидент войти побоялся. На телевидении я для 'понта' работаю, сам-то я разведчик. Боремся, понимаешь, с врагами строя, а находим их на телепередачах. Потом приглашаю врага сюда. А отсюда он уже никогда не уходит. Идём со мной - пригласил я ошалевшего Султана.

 Я открыл дверь сауны, и перед бедным Султаном предстала картина мифологического ада. Обжигающее излучение, сиренево-красные зеркальные стены, шипенье кварцевой лампы:

 - Это - крематорий, тебе понятно? - Султан быстро закивал головой. - Здесь я сжигаю трупы врагов, температура - пять тысяч градусов, остаётся только горсть пепла. Фу - и нет ваших! На свою беду, Султанчик, ты припёрся ко мне, как и поступать с тобой - не знаю! Вот и радистка, - я кивнул на Тамару, - тебя уже видела!

 - Что ж, посоветуюсь с руководством! - вздохнул я, снимая трубку телефона. Бледный Султан стоял навытяжку передо мной.

 - Соедини с Первым! - приказал я трубке.

 - Здравия желаю, товарищ Первый, это Артист! Дело такое - заявился ко мне на явочную квартиру некий Султан: Да нет, не должность, это имя такое! Фамилия как? - быстро спрашиваю я у Султана.

 - Казимагомедов, эффенди! - кланяясь, проговорил Султан.

 - Квазимагомедовэффенди! Ну и фамилия! - говорю я в трубку.

 - Да нет, эффенди, без 'в', просто Казимагомедов, а эффенди - это по-нашему 'господин', это ты - 'эффенди'!

 - Что делать-то будем? - спрашиваю я в трубку. - Как обычно? Да как не понять - понимаю! Да жалко его, вроде невредный, пьесы пишет! Что - жалко у пчёлки? Шутить изволите, товарищ Первый, а мне грех на душу брать! Поступать по обстоятельствам на свой страх и риск? Как не понять, да страшно за риск! Слушаюсь! - подтянулся я и повесил трубку.

   - Задал ты мне задачу, Квазимагомедов, не знаю, что и делать! Придётся, видно, тебя всё-таки грохнуть! - вздохнув, решаю я.

   Бедный Султан внезапно падает на колени и начинает поспешно кланяться и в этих поклонах целовать меня в тапочки.

 - Прости, эффенди, пожалей, эффенди! - только и бормочет Султан между поцелуями.

 Тамара не выдерживает ситуации и разражается истерическим хохотом.

 - Вот и радистка зарыдала! - констатирую я, - думаешь, ей легко подтаскивать со мной вдвоём трупы в крематорий, а потом выметать оттуда пепел! Вот и плачет, бедняжка!

 Султан удвоил частоту своих поклонов и поцелуев.

 - Ладно! - хлопнул я рукой по столу, - не приму греха на душу. Иди отсюда, Квазимагомедов - я тебя не видел! И ни слова никому, молчи, 'как рыба об лёд'! - невольно скаламбурил я. А то - пять тысяч градусов! И пепел - фу - и нет ваших! То-то же!

 Султан (конечно же, не по должности, а по имени!) подхватил свои туфли и, как был в носках, так и выскочил за дверь. Даже рукопись свою позабыл на столе.

 - Надо же - 'Заклятый брат'! - листал я напечатанные без признаков орфографии страницы: Мамед переспал с женой Ахмеда! Тогда и Ахмед мог позволить себе сделать то же самое с женой Мамеда! А почему-то не сделал? Совесть не позволила, или может, жена Мамеда была страхолюдиной?

 - Да что я это, рехнулся что ли, всерьёз анализирую эту лабуду! - рассердился я и выкинул злосчастную пьесу на помойку, разорвав предварительно листки на части. Чтобы, грешным делом, бомжи не читали и не морочили себе головы!