Мы постоянно созванивались с Ирой, и я зачастил к ней в командировки. В Житомире должен был летом состояться первый Всесоюзный симпозиум по маховичным накопителям энергии, и меня избрали в Оргкомитет. Надо сказать, что необычайно вовремя.

 Заседал Оргкомитет, преимущественно, в Киеве, и я по делу и не очень ездил туда. Жил я у моего друга Юры, который на это время уходил к другу. Таким образом, у нас с Ирой была в распоряжении квартира. Муж её был ещё в армии, и мы чувствовали себя раскованно. Облазили весь Киев - побывали во Владимирской церкви, Софийском соборе, Кирилловской церкви, Киево-Печёрской лавре. Часто ходили в Ботанический сад - не тот маленький, что в центре, а в большой - выше Выдубицкого монастыря. Нравилось нам бывать в Зоопарке. Запомнилась грациозная красавица-кошка на длинных ногах - сервал, не удостаивавшая нас даже взглядом. И пернатые соседи - огромный чёрный ворон и орёл-бородач. Глупый орёл с красными от гнева глазами кидался на сетку к ворону, а тот спокойно и ловко вырывал клювом через сетку у орла по пёрышку и складывал кучкой у себя в клетке.

 Но особенно любимым местом для нас был, конечно же, Гидропарк. Мы переходили через Венецианскую протоку, спускались направо и оказывались в царстве самодельных тренажёров. Сотни тренажёров занимали площадь около полугектара, и почти всё это соорудил своими руками и за свои средства хрупкий молодой человек, носящий знаменитую фамилию - Кук. Не знаю, был ли он потомком великого мореплавателя, но дело сделал грандиозное. Удивительное состояло в том, что сам Кук не пользовался этими тренажёрами, только регулярно ремонтировал их. Для меня его поступок так и остался загадкой - я бы на такое не решился.

 Кук занял своими тренажёрами очень удобное место, а коммерсанты-шашлычники попытались вытеснить оттуда тренажёры, как не имеющие права на существование. Землю-то под них никто не выделял! Но на этих тренажёрах 'работали' не самые слабые люди Киева, а тяжёлых палок и арматурин вокруг было предостаточно! Шашлычникам пришлось отступить, и после ремонта своих палаток, перейти на бюрократический метод борьбы.

 Как раз в это время я написал в один из центральных журналов крупную статью 'Земля Кука' и отослал экзепляр этого журнала в киевский исполком, который занимался тяжбой. И вскоре, к сожалению уже без Володи Соловьёва, мы сняли передачу 'Это вы можете!', целиком посвящённую 'Земле Кука'. Ира 'случайно' попала тогда в объектив телекамеры: красивая девушка на качелях, на которой надолго остановился тогда 'взгляд' телекамеры - это она.

 После эфира передачи, имевшей в Киеве большой резонанс, шашлычники сникли и нашли себе другое место. Меня же особенно 'зауважали' завсегдатаи спортгородка, конечно же, и сам Кук.

 Но как всё меняется! Когда Украина получила независимость, я не воспринял этого всерьёз, и первым же летом приехал снова в Киев. Надпись 'Слава КПСС!' которая была выполнена масляной краской на бетонной стене спортгородка была заменена на 'Слава Киеву!'. Я порадовался этому, и стал, как ни в чём не бывало, тренироваться. Но заметил изменения в отношениях старых товарищей - они неохотно отвечали мне по-русски, стали называть на 'вы'.

 Поразил меня и Кук - завидев его, я бросился к нему, как к другу, но в ответ было лишь официальное рукопожатие. Не придав этому значения, я по-дружески угостил его бананом. Юрий Васильевич Кук принял банан и поблагодарил. Но, закончив тренировку и вновь подойдя к будке, где обитал Кук, я уже не нашёл его там. А банан мой лежал на скамейке у будки. Не принял угощения от 'москаля'!

 В спортгородке каждое лето устраивали соревнования среди посетителей, и я постоянно участвовал в них. Но судейская 'коллегия' теперь отказалась допустить меня к ним - дескать, соревнования не имеют статус международных! Я чуть не онемел от возмущения, но потом голос вернулся ко мне, и я высказал 'судьям' всё, что я о них думал. А подконец вспомнил шашлычников и нашу борьбу с ними. Допустили таки!

 Я показал первый результат - иного для мастера спорта и быть не могло. Мне выдали, как положено, гвоздичку и бутылку 'горилки', а в грамоте вместо 'I место' написали 'III место'. Первые два места присудили местным. Я чуть в драку не полез, но мне пообещали аннулировать не только результат, но и бутылку. На это я не согласился, а, отойдя в сторону, ножичком аккуратно подтёр на грамоте цифру III, сделав из неё I. Уходя из спортгородка, и уже выпив бутылку, чтобы её нельзя было 'аннулировать', я показал 'судьям' мою грамоту в новом исполнении и поучительно сказал:

 - То-то же!

 Это было моё последнее посещение спортгородка, да и Киева тоже. Ещё не хватало, чтобы меня там называли иностранцем или визу потребовали! Но вернёмся на несколько лет назад.

   Итак, летом 1985 года я приехал в отпуск в Киев. Месяц побыл с Тамарой, а когда её отпуск кончился, проводил её на поезд и остался один. Сказал, что хочу потренироваться в спортгородке и тому подобное. Конечно, Тамара знала про Иру, но дипломатично не вспомнила её.

 В начале августа был день рождения Иры. Мы задумали отметить его необычно - посреди Днепра. Накануне, купаясь в Днепре возле метромоста, мы обнаружили большой островок отмели, где можно было стоять по пояс в воде. И мы решили, на удивление купальщикам и удильщикам на берегу, доплыть до этой отмели, и, поставив выпивку и закуску на надувной матрас, отметить там день рождения.

 Сказано - сделано. Назавтра мы принесли с собой надувной матрас, надули его на берегу, и, на всякий случай, привязали к нему шнурками бутылки за горлышки. Потом положили на него закуску, одежду и поплыли к отмели, координаты которой хорошо запомнили. Но на островок и намёка не было. Зря я нырял - дна так и не удалось нащупать. Течением нас стало сносить к мосту, опрокинуло матрас. Одежда и закуска оказались в воде. Хорошо, что бутылки были привязаны. Похватав мокрую одежду, Ира поплыла к берегу, а я - за ней с матрасом и бутылками. За нами внимательно наблюдали с берега купальщики и удильщики.

 - А мы думали, вы собрались поплыть на Подол! - разочарованно сообщили они нам, когда мы в растрёпанных чувствах выбрались на берег. Оказывается, наблюдатели хорошо знали, что такие отмели периодически намываются и тут же сносятся быстрым Днепром снова. Но мы-то с ними не посоветовались!

 Мы развесили сушить одежду, документы и деньги на ветки деревьев, я сбегал за закуской в ближайшую палатку, и мы всё-таки отметили день рождения Иры. А когда одежда и деньги подсохли, мы 'доотметили' праздник в ресторане 'Млын' ('Мельница'), что через Венецианскую протоку от спортгородка. Матрас, конечно же, сдули и положили в сумку.

 А окончательно 'доотмечали' событие уже дома у Юры. Ире тогда исполнилось 22 года, мне же было 45. Я был старше неё более, чем в 2 раза! Сейчас эта разница примерно только в полтора раза, и с годами она всё убывает. Время работает на мужчин!

 А в середине августа мы с Ирой отправились на Киевское водохранилище в турбазу близ посёлка Дымер. Там уже отдыхал Юра, и он зарезервировал для нас домик. С нами поехали наши общие с Юрой друзья, имевшие катер. Они путешествовали по водохранилищу, останавливаясь, то тут, то там - где понравится.

   Как-то я решил прокатиться по новым местам с ними на их катере. Ира побоялась ехать в незнакомые места и осталась купаться на пляже. К вечеру я обещал приехать. Друзья забрали меня, и мы 'пошли' на катере в район города Чернобыля, в залив, где в водохранилище впадают две реки - Уж и Припять. Говорили, что из-за атомной электростанции в этом заливе вода теплее, чем везде.

 Обратно я решил возвращаться своим ходом, попрощался с друзьями и отправился гулять самостоятельно, осматривая красивые места. Перед обратной дорогой я решил искупаться. Сложил и спрятал одежду под приметным деревом, завалив её сверху листьями лопуха для конспирации, и, полностью раздевшись, пошёл купаться. Вокруг не было ни души, и я мог позволить себе такую вольность. Второго такого приятного купания мне трудно припомнить. Я, кажется, ощутил тепло Чернобыльского атома. Вода, действительно, была под тридцать градусов. Слева в залив уходило огромное негреющее красное солнце, спокойная красота берегов буквально усыпляла меня. Пролежав на спине около получаса, я понял, что меня слегка отнесло течением, которого я раньше не замечал. Я перевернулся, отыскал глазами моё 'приметное' дерево и вскоре подплыл к нему. Но: лопухов под ним не оказалось, как и моей одежды. Лопухом оказался я сам: теперь, в положении голого инженера Щукина, мне предстояло отыскать 'приметное' дерево среди сотен других таких же. И я побрёл по пояс в воде (по вполне понятной причине!) вдоль берега.

 Быстро темнело. Я понял, что разыскать мои лопухи сегодня уже не смогу. Стало холодать. Лежать на сырой земле в голом виде - опасно и стыдно. Плыть всю ночь по заливу - тоже опасно. Оставалось, как и инженеру Щукину, одно - пропадать, но пропадать я решил всё-таки там, где потеплее. Вскоре я отыскал небольшую копну сена, зарылся в неё и заснул:

 И снился мне ужасный сон. Будто я нахожусь в долине реки после наводнения. Вокруг грязь, я бреду весь голый в этой грязи по колено. А вокруг разбросаны трупы животных - кошек, собак, и даже людей, видимо, утонувших при потопе. Я еле вытаскиваю ноги, меня засасывает тина, вот я провалился по бёдра и понимаю, что уже не выберусь:

 Я с криком проснулся. Над горизонтом медленно вставало опять же красное негреющее солнце, как мне показалось, с той же стороны, что и заходило вчера. Поняв, что совершенно заблудился, я выбрался к воде и, пугаясь каждого звука, стал обходить одно дерево за другим. А вот и мои лопухи - они действительно были на виду, и дерево - самое высокое, как я только этого вчера не заметил! Быстро одевшись, я с каким-то неприятным осадком покинул место моего чернобыльского ночлега. Выйдя на дорогу, я сел на автобус и добрался до Дымера, а там и до турбазы, куда прибыл ещё до полудня.

 Ира и Юра, не дождавшись меня вечером, чуть не забили тревогу. Но так как и друзья, с которыми я уехал, тоже где-то заночевали, то искать меня пока не начинали.

 Рассказал друзьям про своё приключение и про сон. Юра не придал этому сну значения, а Иру он испугал. Она пояснила, что хождение по грязи, а тем более трупы во сне - это предвестие печальных событий.

 Так оно и оказалось, только семью месяцами позже. Не дай Бог находиться на том месте, где я видел сон, через эти семь месяцев! 26 апреля 1986 года произошла Чернобыльская трагедия, и невестка Юры с его внуком провела лето у нас с Тамарой в Москве. В Москве же у своих знакомых остановилась и Ира. Кто мог, тот уехал из Киева, чтобы переждать это опасное лето. Мы с Ирой продолжали встречаться в Москве, конечно же, только днём. Выручал, как всегда, Моня. Про то, что Ира в Москве я Тамаре не сказал, чтобы не нервировать её.

  

   Сюзи

  

 В начале сентября Ира уехала продолжать учёбу в Киеве. К новому 1987 году уехали в Киев родственники Юры, и мы почувствовали себя в нашей таганской квартире необычайно просторно. Но уж лучше бы они продолжали оставаться у нас, тогда может быть, я не совершил бы огромной промашки в своей жизни. А возможно, так и было нужно Провидению, для того, чтобы я стал тем, кем сейчас и являюсь. А случилось вот что.

 Тамара не реже раза в неделю уезжала к своей матери с дочкой, и нередко оставалась там на ночь, а то и на две. И я чаще всего использовал эти моменты, приглашая к себе давних, а то и случайных знакомых.

 Наша телепередача 'Это вы можете!' была тогда в зените славы. После записей, которые происходили обычно в большой аудитории - чаще всего в студии Останкино или на ВДНХ, у меня оказывалось достаточно новых знакомых дам. Выбрать из них подходящую и пригласить посмотреть мою чудо-сауну, труда не составляло. Бывало, что для этого девушки даже оставляли своего кавалера, с которым пришли на запись. 'Вот, бл:, популярность!' - как говаривал мой старший друг - писатель Василий Захарченко. А Тамара же обычно в эти дни уходила к матери, во-первых, потому, что меня не было дома весь вечер, а во-вторых, я сам способствовал этому.

 Вечер мы с новой знакомой обычно проводили, как сейчас говорят, в 'тестировании' чудо-сауны, заготовленного заранее шампанского, а под конец - и друг друга. Утром мы пили - кто кофе, а кто пиво, и разбегались, иногда даже не обменявшись телефонами.

 Конечно же, я читал газеты и слушал сообщения, про ужасную болезнь - СПИД, но считал её пока уделом Африки. Разных там - Заиров, Зимбабве, Мозамбиков и так далее. Но, на всякий случай, держал в ящике письменного стола презервативы, хотя в самые ответственные моменты про них забывал. Да и девушки хороши - нет, чтобы самим вспомнить о безопасном сексе, бесстрашные они какие-то! Или влияло то, что мы оба были сильно выпившими и в охотничьей эйфории.

 В те годы моя сексуальная жизнь, кроме Тамары, с которой я жил как с женой, и этих спонтанных встреч, сводилась к периодическому посещению ещё двух Тамар - Ивановны и Витольдовны. Если звонила Витольдовна, которая в очередной раз 'прощала' меня, я обычно бросал всё и бежал к ней. Даже Тамара-маленькая своими слезами не могла удержать меня от этого. Меня тянуло к Витольдовне что-то, чего я до сих пор не могу понять. Ведь я даже сейчас часто вижу её во снах. Правда, вижу и Олю, и Ивановну, не говоря уже о Тамаре-маленькой. У Витольдовны, как и раньше, не засидишься - хорошо, если удавалось ночь провести вместе. Утром мы, обычно ссорились и разбегались. Бывало при этом, иногда, и рукоприкладство, конечно же, с её стороны.

 Звонила иногда Ивановна. Чаще всего, если у неё что-то там портилось по электричеству, или мебель надо было перетащить. Конечно же, по телефону она мне этого не говорила, а только по приезду, после рюмки-другой. Характер у моей старой подруги испортился, и редкая встреча обходилась опять же без рукоприкладства, но на сей раз с моей стороны. Любила она доводить до белого каления - хлебом её не корми и мадерой не пои! Но, после побоища близость была особенно остра и чувственна.

 Вот и весь ограниченный 'ассортимент' моих сексуальных утех в Москве - не то, что несколькими годами раньше! Ездил я и в Киев к Ире, но это нечасто, хорошо, если раз в два месяца на недельку. Правда, в Киев я ездил и летом на отдых.

 И вот однажды - говорю, и сам замираю от волнения в ожидании роковой встречи - я возвращаюсь с очередной записи передачи, причём один. Не всё коту масленица! Ещё со студии я позвонил Тамаре, убеждая её пойти домой, но получил отказ.

   Злой и обиженный, я выхожу из метро у Театра на Таганке. Домой не хочется, к тому же мы с Василием Захарченко прилично выпили 'на выход'. Оглядываю милых дам, стоящих возле выхода метро, и вдруг вижу: негритянку. Высокая, худая, очень тёмная, с миллионом тонких косичек. Днём бы, да на трезвую голову - испугался! А тут - ничуть!

 Подхожу, здороваюсь по-английски, и с места в карьер предлагаю: 'Лет ас гоу хоум ту ми - дринк э литтл! Ай лив ниир!' ('Пойдёмте ко мне домой, выпьем немного! Я живу близко!' Англичане, простите меня за 'инглиш', но я ведь был выпивши!). 'Виз плежар!' ('С удовольствием!') - отвечает мне 'красавица южная', и мы в обнимку идём ко мне.

 По дороге я обнаружил две вещи - негритянка, которую звали Сюзи, немного пьяна, а к тому же, она ни слова не понимает по-русски. Или притворяется. Мы добавили шампанского, я включил сауну. Сюзи была приятно шокирована. После сауны мы допили всё, что оставалось, и я забылся.

 Утром просыпаюсь от сильной головной боли. Пытаюсь определить, где я. Но потолок так высоко, что я ничего не понимаю. Поворачиваю голову налево и - о, ужас! - рядом со мной лежит нечто голое, чёрное с оранжевыми ладонями и змеями вместо волос.

 - Всё, - думаю, - я на том свете, или ещё хрен знает где! Оказывается, лежим мы с негритянкой голые на паласе на полу - поэтому и потолок так высоко. Понемногу память стала возвращаться ко мне, и я покрылся холодным потом. Негритянка - значит Африка, а Африка - это СПИД! Одна надежда - вдруг мы по-пьянке забыли о 'любви'.

 Бужу мою пассию как можно аккуратнее, и нарушая все законы языка, спрашиваю:-Милая,а у нас была любовь вчера?

 - Оф коурс, дарлинг! ('Конечно, дорогой!') - отвечает Сюзи без тени беспокойства.

   - Всё пропало! - думаю я, не находя рядом и следа презервативов.

 За утренним кофе я спросил Сюзи, откуда она приехала. Она назвала какое-то государство, в котором уж точно была буква 'з'. То есть, в числе самых спидоопасных в Африке!

 Я по-быстрому выпроводил Сюзи и принялся названивать в антиспидовую лабораторию Вадима Покровского, что на Соколиной Горе. Телефон у меня был давно записан. Связавшись с кем-то из лаборатории, я спросил, когда сегодня можно прийти на обследование.

 - В чём проблемы? - спросил меня недовольный мужской голос.

 - Да переспал с негритянкой без презерватива! - с досадой доложил я.

 - А негритянка-то - наша? - спросил голос.

 - В каком смысле 'наша'? - не понял я.

 - Живёт она в СССР или приехала откуда-то? - с раздражением проговорила трубка.

 - Приехала из Африки, - ответил я, - страна какая-то с буквой 'з'. Заир или Зимбабве, а может - Мозамбик!

 - Это всё плохо! - упавшим голосом ответил телефон, - всё очень плохо!

 - Так когда можно на анализ? - забеспокоился я.

 - Через полгода, не раньше! - ответил голос, - когда появятся антитела. У нас другого оборудования нет. Но даже и через полгода антитела могут не появиться, они могут вообще не появиться, а человек - инфицирован! - голос раздражался всё больше, - думать надо было, когда ложитесь с африканкой! - и человек повесил трубку.

 Потом, когда я услышал голос Вадима Покровского по телевизору, я понял, что, видимо, по телефону говорил со мной именно он. Положение у меня было аховое. Никаких 'концов' Сюзи у меня не было, да если бы и были, что бы я с ней делал? Тамара должна прийти сегодня вечером. Как мне с ней поступать? Жить, как будто ничего не произошло, или признаться во всём? Тем более, я Тамаре уже стал всё рассказывать про свою личную жизнь. Решил покаяться, всё равно я по-пьянке во всём бы признался позже. Ожидаю истерики, упрёков, слёз. Тамара выслушала мои признания молча, сидя на стуле и опустив глаза в пол.

 - Что ж, - наконец подытожила она, - жили вместе, а если надо - и умирать вместе будем. Где ты, там и я! Не надо было тебя одного оставлять, тем более выпившего, тут и моя вина. Жизнь продолжается, а теперь давай выпьем! - резюмировала Тамара.

 Другим Тамарам я ни о чём не рассказывал. Как бы невзначай предложил пользоваться презервативами, но был осмеян. Более того, поехал я и в Киев, где продолжал встречаться с Ирой. Ира снова сошлась с мужем, с которым, было, 'разбежалась', но и меня не бросила.

 Я не понимал, что делаю. Взрослый, достаточно умный человек - и совершает поступки преступника! Ведь не было исключено, что я инфицирован. Тогда, кроме Тамары-маленькой, которая добровольно согласилась так рисковать, я мог погубить ещё двух Тамар и одну, совсем молодую ещё, Иру. И если сторонние сексуальные контакты двух Тамар ещё под вопросом (хотя какие тут могут быть вопросы?), то Ира официально живёт с мужем. Стало быть, кроме женщин, должны погибнуть и их сексуальные партнёры. А у этих партнёров - свои партнёрши, и так далее. И вот во всём буду виноват один я!

 Голова шла кругом. Постижение этой страшной истины приходило как-то не сразу, а постепенно день за днём, неделя за неделей. Я стал читать труды по вирусологии о восприимчивости различных фенотипов к вирусу иммунодефицита человека. Стал изучать симптомы заболевания - сильное похудание, на 10-12 килограммов, опухание лимфатических желёз, кашель. Анализировал методы задержки перехода латентного периода болезни в активную форму. Прочёл в зарубежной научной литературе о пользе укрепления иммунитета холодными обливаниями и моржеванием.

   Пока морозов не было, я заполнял ванну холодной водой и ложился туда минут на пять-семь. Советую попробовать эту процедуру, и тогда вам ничего больше в жизни не будет страшно!

 В конце июня я решился пойти на сдачу анализов, на Соколиную Гору. Вместе с Тамарой мы вошли во двор инфекционной больницы и нашли флигель, куда тянулась длиннющая очередь. Это и была лаборатория, где брали анализы на СПИД. Мы попытались пристроиться в хвост, но вся очередь тут же обернулась и уставилась на меня.

 - Что, скрытой камерой снимать будете? - раздражённо заворчала толпа, - кто пустил сюда телевидение?

  Мы всё поняли и быстренько ретировались. Меня в очередной раз узнали и совсем не там, где хотелось бы. Тогда я решил изменить свой 'имидж' до неузнаваемости - сбрил бороду и длинные, до плеч, волосы. На один римский персонаж - бородатого мужчину из Архангельского - я перестал быть похожим, но поразительно стал напоминать другой, тоже римский, знакомый мне из учебника латыни. Это был римский меняла, мужчина с бритыми бородой и волосами на голове. Мошенничество и обман были просто прописаны на его лице.

 Я вспомнил грузинский термин - 'коса' или азербайджанский - 'кёса', который означает 'безбородый обманщик'. Интересно, что нет термина 'бородатый обманщик', а термин 'безбородый обманщик' можно выразить одним словом! Вот на такого 'кёсу' я и стал похож. Никогда не думал, что борода так хорошо скрывает мошеннический тип лица, надо посоветовать нашим олигархам немедленно отпускать бороды!

 Что ж, на этот раз в очереди меня не узнали. Мы сдали кровь, результат должен был быть известен через три дня. Я не знал, куда девать себя эти три дня. Продумав все варианты, я пришёл к выводу, что если анализ будет положительным, я, прежде всего, убиваю Тамару, чтобы не мучилась и не подвергалась позору. Затем убиваю двух других Тамар, из тех же альтруистических побуждений. Пока не поймали, еду в Киев и убиваю Иру с её мужем. После этого, естественно, убиваю себя.

 Когда я уже должен был звонить в лабораторию, я весь трясся от страха, Тамара спокойно доедала свой обед. Меня взбесило это спокойствие, и я сообщил Тамаре о моих планах в случае положительного анализа. Она очень возмутилась, и сказала, что это - самоуправство и самодурство, но обед, всё-таки, спешно доела.

   Я дозвонился до лаборатории и сообщил номера анализов. Жующий голос лаборанта попросил подождать и замолк. Молчание продолжалось минуту, другую, третью: Я понял - анализ положительный, и лаборант сейчас срочно направляет к нам на дом санитаров, чтобы те силой забрали нас в больницу:

 Наконец голос ответил, безразличным тоном сообщив, что анализы отрицательные. Я выдохнул, наверное, кубометра два воздуха, и с ним моё беспокойство. Срочно побежал в ближайшую церковь (Покрова Богородицы, что на Лыщиковой Горе), и страстно молился - благодарил Спасителя.

 У Тамары отпуск был в августе, и мы решили поехать в Сухум, благо у меня там родилась внучка Маргарита - надо было взглянуть на неё. А в июле Тамара отпустила меня в Киев к Юре, потренироваться в спортгородке в Гидропарке.

 Встречаться с Ирой стало трудно - она жила с мужем, снимали квартиру. Он временно прописался в Киеве и подрабатывал там, как мог. Но жили они, по словам Иры, плохо. Юра, видя, что я поселился у него один, не стал никуда уходить, и мы жили вдвоём. Вот и встречались мы с Ирой днём у Юры на квартире, пока он был на работе. А в выходные дни и этого нельзя было сделать.

 Как-то мы пошли с Ирой в Гидропарк. Я решил искупаться, но Ира удержала меня от этого - дескать, вода в Днепре ещё радиоактивная. На людях мы решили особенно не появляться, взяли выпивку - закуску и сели в кустах. Я с досады перепил, а тут ещё пошёл дождь. Ира побежала спасаться от радиоактивных, как она говорила, осадков под мост, а я остался лежать на пляже, на топчане. Она тащила, тащила меня под мост, но я заупрямился, и так пролежал под дождём.

 А завтра мы встретились в Пуще-Водице, зашли в чащобу и занялись тем, чем положено заниматься в чащобах. Было жарко, я весь вспотел, а потом тут же искупался в пруду. Вечером у меня поднялась температура, а на утро я попытался излечиться в терме (сауне с температурой до 140 градусов), что была при бывшем заводе 'Большевик'. Но мне стало в бане плохо, я даже там упал, разбившись до крови. Вот так скомкано и в неудобствах мы провели с Ирой дней двадцать, а потом я уехал обратно в Москву. У меня постоянно держалась невысокая температура, и я начал кашлять.

 В Сухуме я уже заболел серьёзно, с температурой, и вызванный врач констатировал бронхит. Так и провалялся дома целый август. В Москву вернулся весь больной. На работе меня перестали узнавать, кроме того, что у меня уже не было бороды и волос, я похудел на 12 килограммов. В паху, подмышками и на шее опухли лимфатические узлы, и был постоянный кашель. Спать я практически перестал, и исчез аппетит.

 Сейчас я подозреваю, что получил-таки свою дозу облучения, когда лежал в Гидропарке под дождём и купался в Пуще-Водице. Но симптомы лёгкой лучевой болезни и СПИДа так похожи, что я перестал сомневаться и окончательно поверил, что инфицирован. У меня развился психоз - характерные подозрительность и мнительность. В медицине он получил название 'спидофобии', оказывается, такое случается с мнительными людьми частенько.

 Мы с Тамарой постоянно ходили сдавать кровь, но я не верил отрицательным результатам. Я стал мрачным, раздражительным, всё свободное время лежал, отвернувшись к стене. Но была в этом и польза - я начал моржеваться зимой и регулярно тренироваться, поднимая штангу в зале. Перестал ездить в Киев и встречаться с Ирой, а в Москве прекратил ходить к моим Тамарам - Ивановне и Витольдовне. Имидж мой изменился неузнаваемо - из весёлого, бесшабашного бородача, гуляки и повесы, я превратился в мрачного, нелюдимого трезвенника, борца за собственное здоровье и нравственность. Меня перестали узнавать даже в нашей телепередаче - чужой бритый 'лысый' мрачный мужик, никак не коррелировал со знакомым весёлым и агрессивным профессором.

 Я стал снова подумывать о своих страшных кровавых планах. Целые дни я валялся в постели, вынашивая ужасные подробности и постоянно принимая транквилизаторы. И вдруг, не выдержав напряжения, я вскочил с постели и помчался в церковь Николы на Болванах, что прямо за метро 'Таганская'. Чтобы просить чуда - спасти меня и моих дам от смертельной напасти. И - вы не поверите - случилось настоящее чудо! На том же самом месте, что и в прошлый раз, я встречаю: Сюзи! Я узнал ее, я узнал бы ее среди тысяч негритянок, я столько думал о ней все это время!

 Подбегаю к ней, окликаю, а она шарахается от меня - не признает. Я же так радикально изменился за это время! Она уже начала звать людей на помощь, но я упросил ее уделить мне хотя бы минутку. Оказывается, она сносно говорит по-русски. Или дурачила меня тогда, или подучила с тех пор.

 - Сюзи, - умоляющим голосом говорю я ей, - вспомни меня, я - Ник, я был с черной бородой, мы провели ночь у меня дома. Я так искал тебя (я решил применить хитрость, чтобы вынудить Сюзи сделать анализ крови), оказалось, что я инфицирован ВИЧ. Видишь, как я выгляжу. Я боюсь, не заразил ли тебя! Тебе надо сделать анализ крови, обязательно!

 - Ник, - взволнованно отвечала мне Сюзи, - я очень огорчена твоими проблемами, я полагаю, ты не знал об этом, когда пригласил меня к себе. Но ты не беспокойся за меня - я здорова, я регулярно сдаю кровь на анализ, когда приезжаю с родины сюда, это обязательно. И, кроме того, мы же с тобой не занимались сексом, ты что, не помнишь? Ты же был сильно пьян и сразу же заснул!

 - Как же, я ведь спросил тебя утром: 'имели ли мы любовь вчера?', и ты ответила: 'конечно, дорогой'!

 - Английский надо получше знать! - жестко ответила Сюзи. - Ты, видимо, перепутал 'йестеди' и 'туморроу'. Ты меня утром на дурном английском спросил: 'Дорогая, будет ли у нас любовь завтра?'. Ну а я, чтобы не огорчать тебя, ответила: 'Конечно, дорогой!' Успокойся, ты не мог меня заразить! Повторяю, я очень сожалею, что с тобой все так получилось!

 Сюзи сама поцеловала меня на прощанье и поспешно ушла.

 Конечно же, я тут же сообщил Тамаре о встрече и разговоре с Сюзи, чем немало ее обрадовал.

 Вскоре я встретил своё пятидесятилетие. Было хорошо, что тогда все мои ученики были при мне, и я свой день рождения отметил в их окружении. Чувствуя, что моя мисс Витольдовна нравится Саше (он был просто поражён её красотой, когда мы случайно встретились с ней), я умело познакомил их, и они с первой же встречи сошлись. Я выпил, заснул в одной из комнат её квартиры, а они остались наедине в другой. Счастливы они были года два-три, искренне любили друг друга. Это, несмотря на то, что Витольдовна была на десять лет старше Саши. Злыдня Витольдовна даже заявила мне, что со мной она только 'развратничала', а по Саше - 'тащится'. Неплохой лексикончик для переводчицы с английского! Я даже на время поссорился с ней за такие разговоры.

  

   Дела моржовые

  

 Я сказал, что начал моржеваться с холодных ванн. Препротивное дело, доложу я вам - ни пошевелиться толком, ни согреться в движении. То ли дело плаванье в свободной воде, пусть даже и в холодной.

 Осенью 1987 года, что-то в ноябре, мы с Тамарой пошли на пруд в парк 'Кузьминки', взяв с собой термометр. Я поболтал им в воде и установил, что температура воды - шесть градусов. 'Вполне приличная температура!' - как сказал бы главврач курской Облбольницы. В пруду уже успели при нас выкупаться несколько человек.

   - Что я - лысый, что ли! - почему-то подумал я, и, хотя и был 'лысым' - стриженным 'под нуль', раздевшись, полез в воду. Никаких неприятных ощущений, столь характерных для холодной ванны. Поплавал с минуту, потом растёрся полотенцем, и тут же почувствовал, как разлившаяся по телу теплота, усугубленная водкой с салом, взбодрила меня и подняла настроение.

 Тамара, несмотря на мои уговоры, на сей раз в воду не полезла. Но мы стали регулярно, почти каждый день, по утрам ездить в Кузьминки, где я купался. Уже в декабре, когда тоненький, гладкий и очень острый лёд затянул поверхность пруда, мы с Тамарой рано утром уже возвращались с моего моржевания. Я назвал это купанье таким термином потому, что на поверхности воды уже был лёд. Во время замерзания воды и во время таяния льда весной, температура воды минимальна, и на пресных водоёмах приближается к нулю. Когда лёд уже достаточно толстый, температура воды под ним уже около четырёх градусов. Правда, отличить ноль от четырёх градусов при моржевании невозможно - обжигает и эта, и та вода. Состояние у меня было бодрое и благостное, негреющее солнце стояло низко на восточной стороне горизонта.

 Вдруг послышалось тарахтенье трактора и нас обогнал 'Беларусь' с прицепом, в котором ехали двое парковых рабочих. Завидев нас, они что-то стали кричать. Я не расслышал и жестами стал переспрашивать. Трактор остановился, и до меня дошли слова рабочих:

 - Уматывай в Израиль, а бабу нам оставь!

 Вот и аукнулся мне этот Израиль - опять нос, видимо, сыграл злую шутку со своим хозяином! А пока я показал крикунам жест рукой по локоть: 'вот, дескать, это вам, а не бабу!' Пролетарии привстали, но мне они показались недостаточно понятливыми, поэтому я продублировал мой жест уже ногой, указав им на их брата по разуму. Ногу надо было согнуть в колене достаточно сильно, но я постарался.

 Получилось очень обидно и пролетарии, выпрыгнув с прицепа, направились вразвалочку ко мне.

   - Тамара, беги за милицией, - быстро проговорил я, и стал шарить глазами по сторонам, ища подходящее оружие против пролетариата. Я увидел палку, торчащую из мусорного бака, резво подбежал к нему и стал вытаскивать. Палка по мере вытаскивания всё увеличивалась в толщине, и скоро у меня в руках оказалась настоящая палица Ильи Муромца. Размахивая ею, я с криком самурая бросился на обидчиков. Они отступили, запрыгнув опять в прицеп, и трактор снова затарахтел.

   - Пронесло, - решил я, но ошибся. Трактор развернулся и на всех парах понёсся навстречу мне. - Задавить хочет, что ли? - рассуждал я, ища глазами Тамару. И увидел её поблизости у беседки с группкой старушек, моционящих по утрам. Тамара взволнованно указывала старушкам в мою сторону. Я приободрился - свидетели расправы будут и неплохие.

 Я поднял палицу и стал ждать приближения трактора.

 - Перебью стёкла, как только приблизится, а выйдет кто-нибудь, то зашибу и его! Свидетели есть, все видели, как они напали первыми, причём с помощью трактора, - рассуждал я сам с собой.

 Трактор подъехал ко мне вплотную, остановился, и из него вышел тракторист. Пролетарии наготове сидели в прицепе. Я не буду дословно приводить наш диалог с трактористом, скажу только, что пара-другая печатных слов всё-таки была. Таковыми были: трактор, Израиль, баба, свидетели, под суд. Пришлось вспомнить мои состязания того же рода с целинными трактористами, где я, как известно, выиграл.

 - Так бы и сказал! - соглашается тракторист и снова залезает в кабину. Под улюлюканье старушек трактор с прицепом ретируется. А я сделал вывод, что с моим носом и без бороды, в малолюдных местах лучше не появляться. Сейчас меня от националистов выручает бритая голова, я становлюсь похожим на скинхеда. А когда по дороге попадаются нацмены, то я надеваю кепку и выставляю напоказ свой нос. Но что-то вроде палицы в руках в любом случае всё равно иметь надо!

 Однако вернёмся к первоначальному предмету нашего разговора - моржеванию. Сам я начал заниматься этим от страха заболеть СПИДом. Но, познакомившись со многими моржами, разговорившись с ними, я понял, что просто так, 'за здорово живёшь', моржами не становятся. Нужен какой-то стресс, толкающий человека в прорубь.

 Одна пожилая женщина постоянно болела пневмонией, медицина оказалась бессильной, она кинулась в спасительную прорубь и выздоровела. Молодую женщину бросил муж, у неё началась истерия, а спасла, разумеется, прорубь. Мужчина-наркоман решил завязать с 'наркотой' и призвал на помощь прорубь. И так далее, и тому подобное:

 Спустя два года, когда я уже стал опытным моржом и начал делать по два-три захода в прорубь зараз, решилась искупаться и Тамара. Она не рассчитывала на такую смелость, но однажды после моего купания, когда мы выпили, она, наконец, отважилась. Но так как купальника у неё не было, то полезла в прорубь 'в чём мать родила'. Лицемерные посетительницы Кузьминок подвергли её остракизму, но не сразу, а только после того, как разглядели стройную фигуру Тамары. Толстых, кривых и артритных старух, купающихся голыми, они не критиковали.

 Но даже после остракизма Тамара продолжала моржевание в Кузьминках. Меня поражает до сих пор психология Тамары: ей трудно встать утром, трудно взяться за изучение компьютера, трудно отказать себе в поедании сладостей. Но одномоментно бросить курить, после долгих лет увлечения этой заразой, она смогла. Это был единственный случай мгновенного и бесповоротного отказа от курения среди моих знакомых. Начать моржеваться - одномоментно и бесповоротно, она тоже смогла. А сколько наших друзей, поддавшись нашему примеру, лезли в прорубь, в эйфории вылезали из неё, но вторично этого опыта не проводили!

 Научившись чувствовать себя в проруби как дома, я начал эксперименты по заплывам под лёд. Это уже когда мы, испробовав с десяток различных водоёмов и прорубей, остановились, наконец, на Красном пруде в Измайловском парке. Красным он назван не только потому, что он прекрасен, а ещё и потому, что в допетровские времена торговцы мясом мыли его перед продажей в этом пруду, окрашивая воду кровью в красный цвет.

 Лёд из-под воды необыкновенно красив - этакие хрустальные купола над тобой, сказочная картина. И кислороду в холодной воде требуется меньше, поэтому погружение может длиться подольше, чем в тёплой. Я сперва отплывал от проруби метра на три-четыре, и тут же возвращался. А к весне уже проплывал метров до десяти. Как-то уже в начале апреля я поспорил, что проплыву от проруби до достаточно большой лунки метрах в пятнадцати. В лунку, оставшуюся от рыбаков-подлёдников, можно было просунуть голову, набрать воздуха, и вернуться снова назад. Спор был крупный - две бутылки водки, правильнее - самогона, так как всё ещё доживал 'сухой закон'. Принесли даже фотоаппарат, чтобы фиксировать моё появление из лунки.

 Погода была солнечная; погрузившись в воду, я отчётливо видел столб света, идущий от проруби, и такие же столбы поменьше - от лунок. В том числе и от той, куда я должен был вынырнуть. Я отдышался, проделал необходимую в этих случаях гипервентиляцию лёгких (часто задышал до головокружения), и нырнул. Но, к моему ужасу, световые столбы от отверстий во льду исчезли. Оказывается, Солнце зашло за тучку. Я поплыл назад, заглядывая вверх, но лунки нигде видно не было. Решил, было, вернуться, но и прорубь исчезла из виду, и это всё из-за зашедшего за тучку Солнца. Что делать? Я понял, что спор может закончиться трупом.

 Вспомнил, как прошлой весной милиция извлекала из талой воды труп утопленника, провалившегося когда-то под лёд. Зрелище было кошмарное. А теперь я могу запросто утонуть подо льдом с множеством лунок и даже прорубью, в десяти метрах от Тамары и моих товарищей-моржей. А они даже не будут знать, где конкретно я нахожусь, чтобы помочь. Положение аховое!

 И я решился таранить лёд головой. Заплыл поближе к берегу, стал на дно и упёрся головой в лёд. Изо всех сил отжался ногами о дно и, превозмогая боль в позвоночнике, поддерживая голову снизу руками, я давил в лёд темечком. Лёд приподнимался над водой, трещал, но не поддавался. Тамара вспоминала потом, что лёд на пруду 'ходуном ходил'. Оказывается, погружённый в воду на девять десятых лёд не так уж трудно слегка приподнять из воды, но не целиком - он весит многие тонны.

 Воздух в лёгких от мышечной нагрузки катастрофически кончался, и уже начинались судороги. В эти моменты, при смертельной опасности, сила человека может многократно увеличиться. Я надавил на лёд с этой огромной силой, и он, захрустев, пробился. Но отверстие оказалось так мало, что я смог просунуть туда только руку. Изнемогая, я руками стал обрушивать края образовавшейся лунки, чтобы туда можно было просунуть голову. На берегу и с пристани люди видели мои потуги, но не понимали, как можно мне помочь. Тот, что был с фотоаппаратом, один за другим снимал кадры моей борьбы.

 Окончательно задыхаясь, я почувствовал, что в плавки как бы пролилась горячая вода. Кровь - откуда? Но я тут же понял, что это не кровь, а другая жидкость, истекающая обычно перед самим утоплением. Через несколько секунд в голове потемнеет и уйдёт сознание.

 Превозмогая боль, я сунул голову в лунку и, что было сил, отжал ногами. Обламывая края лунки, моя окровавленная голова показалась надо льдом! Выпучив глаза, я лихорадочно вдыхал воздух, потом уже осознав, что это - спасение. Ребята сбегали за ломиком в бывший домик спасателей, а ныне хранилище спортинвентаря, и, проваливаясь в воду, обломали лёд вокруг меня. Я на животе выполз на лёд и ящерицей дополз до берега. Вспоминают, что первыми моими словами были: - А водку-то я выиграл!

 Я боялся, что мне не зачтут появление из внештатной лунки, но ребята без возражений зачли мне результат. Тамара дала ещё на одну бутылку, и 'гонец' побежал за самогоном.

 Приобретённый опыт помог мне основать новый вид спорта - пробивание льда головой из-под воды. Правда, единственным спортсменом в этом виде, был пока я один. Фотоснимки получились, их с большой юмористической статьёй корреспондента опубликовали в газете 'Московский комсомолец', а мне тогда было не до юмора!

 Почин этот подхватили другие газеты и журналы, даже известный 'Огонёк'. Статьи о моём подвиге обычно назывались, как и модная тогда книга Виктора Суворова (Резуна) - 'Ледокол'.

 А через несколько лет телепередача 'Времечко' заказала мне эту ломку льда головой. Когда ледовая обстановка подошла, я позвонил на телевидение, и съёмочная группа выехала на Красный пруд. На сей раз, мне сразу привязали к поясу верёвку, чтобы в случае чего вытащить из воды. Но всё прошло гладко, я даже не ободрал лица. Показал в телекамеру кусок льда, вышибленный головой - толщина была сантиметров пятнадцать. Правда, лёд уже был рыхловат, но по нему ещё спокойно ходили люди.

  Этим же вечером передача была показана в эфире, а потом её повторяли неоднократно. Даже в Германии, как мне сообщили оттуда. А телекомпания АТВ назначила мне приз за этот подвиг - два миллиона рублей. Сейчас трудно сказать, сколько это долларов или современных рублей, но на хорошее кожаное пальто для Тамары хватило. Даже осталось мне на кожаную же куртку.

 Когда директор АТВ отсчитывал мне премию в присутствии журналистов и пожелал удачи, я в ответном слове сказал фразу ставшую потом 'крылатой'.

   - Зря говорят, что в России учёный не может своей головой денег заработать! Очень даже может, если постарается!

 Наступил 1991 год. У моего младшего сына Левана и его жены Наташи родилась дочка - Ксения. Интересно, что точно через год, 14 августа 1992 года у них родилась вторая дочка - Мария.

   Время шло тихо, страна медленно погружалась в разруху и голодуху; о вине я уже и не говорю - всё ещё агонизировал 'сухой закон'. Я где-то в газетах прочёл прогноз английского астронома Д. Уайтхауза, который из-за ожидающегося максимально большого количества пятен на Солнце в августе 1991 года, прочил катаклизмы на Земле. Но пока их не было. И вот, наступило 19 августа 1991 года.

  

   ГКЧП

  

 Утром часов в 7 утра мне позвонил взволнованный Саша и спросил, слушаю ли я сейчас радио, или смотрю ли я телевидение. Я ответил, что ещё сплю, и в чём, вообще, дело, если меня так рано будят.

 - А дело в том, - отвечал Саша, - что Президента Горбачёва сняли, в стране переворот, и что теперь будет - никто не знает. По телевизору - 'Лебединое озеро' и короткие сообщения о чрезвычайном положении!

 Я бросился к телевизору; увидев фрагменты из балета, выключил его, и включил репродуктор, работающий от городской радиосети. Ну и услышал, что Президент Горбачёв по состоянию здоровья не может исполнять своих обязанностей, и его функции берёт на себя некто Янаев. Вводится чрезвычайное положение и образован ГКЧП - Госкомитет по чрезвычайному положению.

   - Всё! - подумал я - начинаются репрессии, расстрелы, суды - 'тройки', концентрационные лагеря. А название-то какое мерзкое - НКВД кажется музыкой по сравнению с ГКЧП!

 Я тут же включил приёмник и нашёл спасительные 'голоса'. Как они были дороги нам, когда захотелось всерьёз знать правду! И тогда я впервые услышал слово 'путч' относящийся к Советскому Союзу. Не в Чили, не в Испании, или там, Португалии, а у нас, в СССР - путч!

 Выйдя на улицу, я обнаружил, что большинство мелких магазинов закрыто, и на них висят объявления, что Президент Ельцин призвал к неповиновению ГКЧП. Народ на улицах был малочисленен, вял и подавлен.

 Постепенно по приёмнику стали ловиться голоса и изнутри страны - начали вещать какие-то доморощенные радиостанции, призывающие саботировать указания ГКЧП.

 - Кажется, не всё потеряно, - решил я, - раз кто-то ещё пытается барахтаться!

 Снова включил телевизор - показывали этих 'красавчиков'-путчистов, сидящих в ряд за столом, как на скамье подсудимых. Камера поймала и увеличила руки Янаева, которые явственно и довольно сильно тряслись! Этот кадр показывали несколько секунд.

 - Тамара! - крикнул я, - смотри, как у этих сволочей трясутся руки! Это конец - они проиграли! У победителей ещё никогда руки не тряслись!

 Я тут же сообщил о своём открытии Саше, но он только хмыкнул.

 - Перепили вчера, вот и трясутся! - констатировал он и тоже оказался прав. - И Янаев, и Павлов пили во время путча 'в усмерть'.

 Похожий на Иудушку Головлёва Председатель КГБ Крючков своим внешним видом не сулил ничего хорошего. Тупым боровом глядел в телекамеру министр обороны Язов. Министр внутренних дел Пуго выглядел испуганным и подавленным. Какая-то тёмная лошадка Бакланов, и ещё какой-то там хмырь:В общем, криминальная 'компашка', да и только: Я весь день провёл у приёмника. А вечером позвонил Саша и спросил:

 - Нурбей Владимирович, вам не кажется, что наше место сейчас у Белого Дома?

 - Эх, Саша, я уже стоял у одного такого дома в Тбилиси, пока пулемёты не заработали. Потом бросился бежать: Ничего мы не значим без оружия! Но если ты решился, то и я пойду. Тебе есть больше чего терять, ты моложе! - рассудил я.

 И стал собираться. Взял бутылку самогона (водку-то достать было трудно - спасибо Горбачёву!), сала, хлеба. Оделся во всё немаркое, надел непромокаемую куртку, так как с утра моросил, не переставая, холодный мерзкий дождь. Звоню Саше, но оказывается, он передумал. Я и рад был - обойдёмся, значит, без трупов! Договорились пойти туда утром.

 Вечером мы узнали, что несколько танков перешли на 'нашу' сторону и охраняют Белый Дом. На один из этих танков взобрался Ельцин и произнёс свою знаменитую речь. Народ строит баррикады, окружает непроходимыми преградами - автобусами, грузовиками, брёвнами, подступы к Белому Дому (Дому Правительства РСФСР).

 Утром мы с Сашей встретились и поехали к Белому Дому. Противный дождь не прекращался, мы вымокли, пока дошли. Подойдя к белому Дому, мы увидели отдельные кучки людей под полиэтиленовыми покрывалами, в плащах, и под зонтами. Мы зашли в подъезд дома неподалёку, и стали решать - что делать дальше?

 Вдруг сильный рёв заставил нас вздрогнуть - это запустил свой двигатель один из стоящих неподалёку танков. Прогрев двигатель и, видимо, согревшись сам, экипаж заглушил двигатель.

 Простояли мы так примерно до полудня. Вызвали по телефону Тамару Витольдовну. Она пришла, принесла термос чаю. Мы выпили самогона, закусили салом, запили чаем. Саша и Тамара Витольдовна вскоре удалились по своим 'неотложным' делам; я же поехал домой к своей, теперь уже единственной, Тамаре.

 К вечеру узнали из сообщений по радио, что есть первые жертвы - трое молодых людей. Честно говоря, я ожидал стрельбы, боя и большого количества погибших. В Тбилиси, без каких-либо серьёзных причин войска убили под тысячу молодых людей. А здесь - противостояние властям!

 Но с каждым часом сообщения по радио были всё оптимистичнее, всё радостнее. Вскоре заработало и телевидение, закончив трансляцию Лебединого озера. Хорошо потом выразился Зиновий Гердт: 'Больше я никогда не пойду на этот балет!'

 Двадцать первого августа стало ясно, что ГКЧП проиграл. Дождь прекратился, светило тёплое солнце, весёлый и оживлённый народ сновал по центру Москвы. Лозунги и стишки на тему дня виднелись на стенах зданий.

 - Забил заряд я в тушку Пуго! - прочёл я на стене дома на Арбате.

 Бедный Пуго - это был единственный человек чести из этого протухшего заживо ГКЧП. Он покончил жизнь самоубийством, осознав, что проиграл. За что только жену свою тоже застрелил - непонятно! Остальных, кого в постели нашли пьяными по-поросячьему, кого в бане - в таком же состоянии. Послали самолёт за Горбачёвым, героем этого рейда был Руцкой. Привезли бледного от страха Президента с семьёй.

 - Как чувствуете себя на советской земле? - первым делом обратился к нему корреспондент с микрофоном.

 - А что, Крым уже не советская земля? - осторожно поинтересовался Горбачёв, и корреспондент извинился. Как в воду глядел Президент!

 Потом были огромные демонстрации, пьянки, митинги. После затхлой советской жизни это было совершенно незнакомое нам чувство свободы, вседозволенности, что ли. Народ был пьян даже без вина. На митингах, в толпе, люди были вежливыми и предупредительными друг к другу - чувствовалось, что это собрались единомышленники. Врагов в толпе не было!

 Враги были на Старой площади в ЦК КПСС. Я видел лица этих людей, когда их выпускали из зданий ЦК. Шли они сквозь узкий проход в толпе, и каждый из толпы готов был плюнуть в проходящего. Лица были с мёртвыми, но, тем не менее, полными ненависти глазами. Потом ожили, гады, даже миллионерами заделались некоторые. Не идеи руководили ими в советское время, а, простите, расчётец!

 Но и среди победителей были люди разные - откуда же взялись 'демократы', обворовавшие своих же сторонников, присвоившие бывшую 'социалистическую' собственность?

  Атеисты говорят, что Бога нет, и он обществу не нужен. Кант же считал, что даже если невозможно доказать существование Бога, он необходим для нравственности людей, для их нормальной жизни. И с какой бы толстой свечкой не стоял в церкви 'новый русский', или просто ворюга, обобравший своих же близких, я не поверю, что это верующий. А иной, может, в церкви и раза не был, а в душе его жив нравственный закон, о котором говорил Кант. А говорил Кант, что его удивляют две вещи - звёздное небо над головой и нравственный закон внутри него!

 Жаль, не часто встретишь таких людей, как Кант! 'Нет больше турок, остались одни проходимцы!' - как орал с минарета небезызвестный Тартарен из Тараскона.

 А жиденькая цепочка функционеров из ЦК КПСС, всё текла и текла сквозь толпу, унося свои пожитки - сменную обувь, какие-то папки, телефонные аппараты, посуду.

 - Через несколько часов перестанет существовать КПСС - эта преступнейшая из организаций за всю историю! - громко вещал через мегафон из милицейской 'Волги' голос демократа Сергея Юшенкова.

 - Да, стоит жить на свете, хотя бы для того, чтобы услышать такие слова открыто, не шёпотом на кухне! - подумал я.

 Увы, конечно же, демократии в современном смысле слова у нас не получилось. Уж очень силён был в нас советский менталитет - 'совок', как его грубо, но совершенно справедливо называют. Ещё Маяковский писал так про разграбление барских усадеб крестьянами:

 - 'Тащь в хату пианино, граммофон с часами!'.

 Тащили предметы, совершенно не нужные в быту, а уж если речь заходила о деньгах: Вот и хапают наши демократы эти денежки у 'своих же ребят', без всякой демократической совести! Но будем думать, что если мы всё-таки пойдём по цивилизованному пути развития, то лет так через двести-триста станем всё-таки нормальной демократической страной. Да ещё с российским колоритом!

  

 Рассыпался СССР, начались реформы Егора Гайдара. Инфляция была сумасшедшей, мы никак не могли привыкнуть к ценам. Зарплаты отставали от уровня цен, их индексировали, но недостаточно. Молодёжь, чувствуя, что пахнет палёным, навострила лыжи за кордон.

 Первым из моих учеников рванул на Запад - в США Ося Юдовский. За ним уехал один из моих учеников - Павел, аж в Австралию. Следующим был Володя - мой аспирант, недавно защитивший кандидатскую диссертацию. Он уехал на стажировку в Германию и остался там. Защитив докторскую диссертацию, исчез из моего поля зрения Моня. Он уволился из ИМАШа, перестал заниматься наукой, ушёл в коммерцию. И исчез - не звонил, не отвечал на звонки. Поговаривали, что и он смотался на Запад:

 Мы с Сашей осуждали такие поступки наших близких коллег, но задержать их не могли. Ни денег, ни перспектив - ничего не было для этого. К этому времени я, уже заведующий кафедрой 'Детали машин', 'сколотил' свою научную школу и жил нормальной жизнью зрелого учёного. У меня были любые специалисты: теоретик высшего класса - Моня, хитроумный изобретатель - Ося, блестящий конструктор - Саша, деловой человек - Володя, и универсал - Павел.

 И вот я лишаюсь их, одного за другим. Вся надежда на Сашу. Он поступает в докторантуру и начинает спешно готовить докторскую диссертацию. Потом вдруг остывает к науке и отдаляется от кафедры, от меня. Я звоню ему, не даю покоя, требую объяснений. Наконец обращаюсь за разъяснениями к Тамаре Витольдовне. И она признаётся мне, что Саша все дни изучает английский язык - навострил лыжи в Канаду. Я почувствовал себя капитаном тонущего корабля, с которого сбегает на шлюпках вся команда, да и не только она, но и корабельные крысы:

 Разговор начистоту только обострил ситуацию - здесь (в России, то бишь), нет будущего, перспектив. Кафедра, которую я хотел 'передать' Саше после защиты им докторской, ему и даром не нужна. Что он с ней будет делать, если денег не платят?

 - А как же твой учитель, как же я? - запаниковал ваш покорный слуга, - меня что, подыхать здесь оставляете, гады?

 - Нурбей Владимирович, я открою вам военную мудрость - из окружения выходят по одному! - поучительно сказал мне Саша. - Да, вы учили меня уму-разуму, но и я вносил свою посильную лепту в наше общее дело. Разве не так? И я чувствую себя свободным в своих поступках!

   - А что тебя в Канаде, ждут, что ли? - напрасно пытался я испугать Сашу.

   - Нурбей Владимирович, - пристально глядя мне в глаза, отвечал Саша, - когда вы 'правили' мою биографию в отделе кадров, чтобы я мог поступить в аспирантуру, вы же знали, что я еврей?

   - Какой ты еврей, окстись, я же сделал тебя русским, я крестил тебя, наконец! - взмолился я.

   - Ну и получился я евреем-выкрестом, а это ещё хуже, чем обычный еврей. Вот по еврейской линии у меня и обнаружились родственники в Канаде, и они зовут меня!

 - Боже, а ведь он прав! - холодея от убийственной правды, подумал я. - Ведь и Ося, и Володя, а теперь и Саша - ведь я знал, что они евреи! Но я заставлял забыть их самих об этом, 'правил' им биографии, крестил, внушал принципы великорусского шовинизма! И вот - в трудный момент всё стало на свои места - природу не обманешь! Точно как у моей второй жены Ольги, притворявшейся всю жизнь француженкой!

   И попался на это я, цитирующий Фейхтвангера близко к тексту! Как я не оценил предостережения великого писателя, знавшего евреев не понаслышке! А теперь они все оставили меня на тонущем корабле - одного! Ради денег, ради сытой жизни - не ради науки, которой там они и не собирались заниматься! Ой вэй, горе мне, горе! - чуть не запричитал я, как старый, брошенный своими детьми еврей.

 А почему же, собственно, я - один? - спросил я сам себя. - А Тамара? Она-то пока со мной и, видимо, бросать не собирается, если не бросила даже под страхом СПИДа. И евреев у неё в роду нет: из нерусских - одни болгары. Всё - надо скорее жениться, даже венчаться, чтобы не ушла, не бросила одного, как мои ученики!

 Я был в панике. Потом, гораздо позже, я понял, что отпуская учеников по свету, я как бы разбрасываю свои, простите, семена на, простите, унавоженную почву, и, дав всходы, они прославят меня на чужбине. Получается патетически, но это, в принципе, так. И в разговоре упомянут - вот, был, дескать, у меня мудрый учитель, он так-то говорил, и так-то делал! И в статье отметят, и в лекциях, в докладах, в отчётах - вот и будет обо мне знать и говорить в далёкой стране 'всяк сущий в ней язык'.

 Ученики потом звонили мне из своих стран, рассказывали о своих успехах, поздравляли с днями рождений. Ося Юдовский прислал даже свою фотографию среди снегов Аляски - скучает, поди, по нашим морозам! Они-то, наверное, читают мои труды и радуются - дескать, жив ещё старый разбойник! А я всё жду - когда кто-нибудь из них получит Нобелевскую (или 'шнобелевскую', как любил шутить Ося Юдовский) премию. Или станет гендиректором концерна 'Дженерал Моторз', чтобы внедрить там мои коробки передач. Или миллиардером, чтобы подарить старому учителю, хоть одну тысячную долю своего состояния, а мне больше и не надо!

 Но это всё смех, причём сквозь слёзы. А вот венчаться действительно надо! И я осторожно так, намёками, говорю Тамаре, что хорошо бы, наконец, узаконить наши отношения. И обвенчаться, чтобы потом, на небе (а я не сомневаюсь, что мы попадём именно туда!) оказаться в одном департаменте. Но Тамара отвечает:

 - А так, что ли, жить нельзя?

 - Всё, - думаю, - и она задумала покинуть меня, уедет ещё куда-нибудь в Софию или Пловдив, по линии родственников, потом ищи-свищи!

 - Нет, - говорю, - я не какой-нибудь обормот, чтобы незаконно жить с бабой на стыд всем соседям! А что родственники скажут, какой пример молодым мы подаём? И имею ли я право воспитывать молодёжь, если сам незаконно сожительствую?

 - Ты что вдруг моралистом заделался, снова с негритянкой переспал, что ли? - поинтересовалась Тамара.

 - А вот чтобы ни мне, ни тебе не повадно было к разврату обращаться, предлагаю обвенчаться в церкви и закрепить наш брак на небесах! Без всяких там Мендельсонов!

 Правда, тут возникла неожиданная трудность - моё отнюдь не христианское имя. Крестили меня, конечно же, христианским именем Николай, но в паспорте записано совсем другое - Нурбей. А свидетельства о крещении у меня не было, тогда не выдавали.

 Как положено, подали сначала заявку в ЗАГС. Я так боялся, что меня узнает начальница ЗАГСа - красивая Марина, но страхи оказались напрасными. Учреждение это перенесли в другое место, и Марины там не оказалось. Дали нам пару месяцев на размышления. Я даже возмутился - что, пятнадцати лет, которые мы прожили вместе - мало, ещё двух месяцев не хватает? Но закон - есть закон!

 За эти два месяца я договорился со священником в ближайшей к нам церкви о венчании. Это была маленькая старинная церковь Покрова Богородицы, что на Лыщиковой горе. Священник, как и Тамара, оказался тоже болгарином по национальности, и звали его - отец Иоанн Христов. Наметили венчание на 5 июня, прямо после ЗАГСа. Все эти два месяца Тамара шантажировала меня, если что не так - не пойду, мол, за тебя замуж! Но я терпел - намеченное надо было реализовывать непременно!

 5 июня нас по-быстрому расписали в ЗАГСе. 'Именем Российской федерации' нас объявили мужем и женой. Смешно, ей Богу - почти как 'именем революции'! А просто, по-человечески нельзя? Женщина-инспектор уже, было, собралась нажать музыкальную кнопку, но я с улыбкой незабвенного Жидца из Бердичева прижал её руку к столу и прошептал: 'О, я вас понимаю! Но пожалуйста, нам без Мендельсонов. Мы сейчас в церковь идём!'

 - Ну и правильно, - обрадовалась она - так и надо!

 - О, конечно же, я вас понимаю! - чуть было не продолжил я 'арию Жидца' - Конечно же, без Мендельсонов быстрее, а то там вон какая очередь брачующихся ещё!

 Своим 'шафером' я попросил быть преподавателя нашей кафедры Виктора Клокова, с которым успел подружиться. Тамаре подобрал 'подружкой' тоже Тамару, но Витольдовну, с которой я успел мою Тамару познакомить. Они давно были знакомы заочно, и сразу перешли на 'ты'.

 Заходим в церковь, а смущённый отец Иоанн говорит нам, что сегодня праздник - Троица, в общем невенчальный день. Наметили венчание на 11 июня, и, не солоно хлебавши, отправились 'отмечать' пока штампы в паспортах.

 Наступило 11 июня 1993 года. Погода была солнечная, тёплая. Замечу, что 5 июня было холодно и моросил дождь. Прибыли в церковь всей компанией, а там перерыв. Нашли отца Иоанна, тот позвал регента, который как-то не по-русски стал торговаться:

 - Хор я уже отпустил, теперь нужно всех по телефону вызывать, такси оплачивать!

 - Сколько? - коротко спросил Клоков.

   Регент назвал сумму, сейчас она будет выглядеть странной и непонятной. Какие-то там большие тысячи, это долларов около ста. Я отдал ему деньги.

 Подошёл звонарь.

 - Звонить будем? - спросил он почему-то Клокова.

 - Сколько? - просто, по-русски спросил Клоков.

 - Сколько не жалко, - замялся звонарь.

 Мало разбираясь в непонятных для меня деньгах, я протянул ему сто рублей. Вполне приличная сумма, но пару лет назад. Звонарь так и остался с вытаращенными глазами.

   - Он иностранец, в наших деньгах не разбирается, - пояснил Клоков и дал звонарю тысячу. 'Потом отдашь!' - прошептал он мне.

 Осталось узнать у самого 'главного' - отца Иоанна, сколько подобает заплатить ему. Но спросить об этом у него я не решился - выручил Клоков. Он же и заплатил, не забыв прошептать мне: 'Потом отдашь!'.

 Хор оказался на месте без такси, отец Иоанн позвал помощников, и обряд начался. Помощник принёс какие-то короны, но священник строго приказал ему: - неси царские!

 Принесли 'царские' короны - ажурные, большие. Витольдовна - красивая и торжественная, несла корону над головой Тамары; Клоков, чуть не засыпая на ходу - над моей. Добрый отец Иоанн, давая нам с Тамарой испить вина, налил в чашу столько кагора, что я прилично захмелел.

 Запел хор ангельскими голосами, зазвонили колокола, отец Иоанн водил нас вокруг аналоя - всё было очень торжественно. У Тамары даже навернулись на глаза слёзы от значительности момента. Подконец отец Иоанн выдал нам свидетельство о венчании, подписанное размашисто - Христов. 'Почти Христос!' - простодушно заметил отец Иоанн.

 Меня записали с моих слов Николаем, никаких справок не потребовали. Хорошо, что у Тамары оказалось 'легитимное' имя, а ведь могли назвать какой-нибудь 'Лениной' или 'Октябриной'. Тогда опять хлопоты!

 Закончив обряд венчания, мы отправились пешком домой, благо идти было минут пять. Клоков отстал немного, а потом, к нашему удивлению, подошёл вместе с отцом Иоанном, уже одетым цивильно. Тот перекрестился на огромное распятие, висевшее у нас на стене, и мы сели за стол. Отец Иоанн поначалу пытался поучать меня цитатами из Евангелия. Но, видя, что я, подхватывая их, продолжаю наизусть, махнул рукой, и мы принялись за вино.

 Мне было страшно находиться в такой непринуждённой обстановке с таким большим 'начальником' - посредником между Богом и нами, грешными. А потом вино сделало своё дело, и мы подконец, сидели чуть ли ни в обнимку, напевая псалмы царя Соломона.

 Но всё кончается, кончилось и наше свадебное застолье. Начались будни женатого человека. Поначалу мне казалось, что это невозможно - долго сохранять сексуальную верность одной женщине. Несколько раз я был очень близок к грехопадению, но либо случай, либо сам Господь Бог предотвращали это.

 То в сауне, где уже было готово свершиться грехопадение, гаснул свет, и приходилось вызывать электрика. А в сауне третий, тем более электрик, как известно, обычно лишний. То сильно перепивал в номере гостиницы, где был не один, и дама оставалась неопороченной, а я уходил с молитвами благодарности.

 Ну, а последний (может, и не во всей жизни, а только хронологически!) случай просто мистический. Одним словом, так сложились обстоятельства, что я оказался 'в койке' с одной старой (не в смысле возраста, а скорее давности знакомства) и очень темпераментной подругой. Причем я решил, что если мы бывали близки и раньше, то есть до моего венчания, то, вроде, и греха меньше. А в самый ответственный момент в этой самой койке я вдруг слепну на правый глаз.Совсем как злодей Савл, он же потом - праведный апостол Павел. Только он ослеп сразу на оба глаза, а я - на один, греха, было все-таки меньше. Моргаю, моргаю - проморгаться не могу. Темнота полная - как после выстрела 'световой пушки'.

 И вот вместо любовных утех - скорая офтальмологическая помощь в клинике, что возле площади Маяковского. Операцию на глазу пришлось делать, и теперь со зрением все в порядке. Со зрением- то все в порядке, а с мыслями крамольными - нет!

 Вот я все время недоумеваю - отчего ко мне несправедливость такая? Ведь Господь, еще при изгнании Адама и Евы из рая, обещал людям полную свободу действий. А ответ за все - лишь на Страшном Суде. Почему же меня, как малое дитя, Он постоянно курирует - туда 'низя', сюда 'низя'! За то - шлепок, за это - подзатыльник! То электрика в сауну пошлет, то слепоту в койку. Никакой жизни! Дал бы, как другим, возможность погрешить вволю, а там уже на Страшном Суде я бы 'оптом' за все отчитался!

 Но жизнь идёт своим чередом - не на сексе едином свет клином сошелся. Ушли с горизонта старые и появились новые ученики, а также книги, патенты, спортивные успехи. Уже в 64 года я выжимал вес, который не поднимал за всю свою спортивную карьеру - 140 килограммов. Никогда раньше я не писал и издавал в год по четыре книги, причём довольно сложные и объёмные. А недавно - было и такое. Следовательно, жизнь продолжается!

 Но, признаюсь - жизнь без грехов, особенно сексуального характера, достаточно скучна и однообразна. Хотя когда-то 'завязывать' с этими грехами надо! А о скучной и однообразной жизни и рассказывать-то неохота, потому, что речь тогда пойдёт только о непрерывных рабочих буднях. Почти как в скучную и однообразную эпоху социалистического реализма. Не то, чтобы сама жизнь стала совсем неинтересной - это не так, даже, может, она сделалась более целенаправленной и содержательной, что ли. Но и квантовая физика очень даже целенаправленна и содержательна - а попробуйте-ка выслушать повествование о ней без сна с храпом!

 Поэтому на венчании и свадьбе, как это сплошь и рядом делается в наших русских и даже 'ихних' - нерусских сказках, я и хотел завершить байки о своей жизни и 'подвигах'. Но, не тут-то было! Жизнь, как любил говорить 'отец народов', оказалась, действительно, богаче 'всяческих планов'!

  

   Любовь запоздалая, эпистолярная

  

   Прежде, чем запускать новую машину в серию, её надо обкатать. Ну, чтобы разные там недочеты выявить, подправить что-то. И вот я решил 'обкатать' свою рукопись в Интернете, чтобы потом публиковать книгу с учетом замечаний и пожеланий читателей. Разместил я мою рукопись в известной 'библиотеке Мошкова' (www.lit.lib.ru ), а также в литературном портале 'Лавровый Лист' (www.lllit.ru ), там же, где ранее размещал другие мои опубликованные художественные книги.

   Отклики читателей не заставили себя ждать. Они приходили мне по e-mail'у не только из России, но и с Украины, Германии, США и даже далекой Австралии.

   Владислав Мохов, бывший житель Тбилиси, а теперь австралиец, вспомнил почти все, описываемые в книге события, и почти всех, описываемых там, участников этих событий. Оказывается, мы учились с ним в одной школе, поступили в один институт, даже работали в одном здании, расположенном посреди поселка курдов. Письмо Владислава Мохова исполнено ностальгичаских воспоминаний о Тбилиси, о Грузии, о наших общих знакомых.

   Один из читателей, успешный московский бизнесмен, так расчувствовался, что притащил ко мне домой галлон прекрасного виски в красивейшем сосуде, и так как сам недавно бросил пить, возложил трудную задачу по опустошению этого сосуда на меня. Но, какие наши годы - справился и с этим, правда, не за один 'подход'.

   Профессор, и одновременно крупный бизнесмен из США, эмигрировавший ещё из СССР, позвонил мне и сказал, что из-за моей книги он на день не вышел на работу - не мог оторваться, пока не дочитал её до конца. Похожее письмо было от кандидата наук из Киева - он пишет, что как будто встретился со своим старым другом и единомышленником. Но все эти звонки и письма были от мужчин. Чтож, а представительницы прекрасного пола, так и остались равнодушными к моей жизни? Как бы не так!

   Письма одной из читательниц по имени Тамара настолько затронули мне душу, что я не выдержал, и поместил их в книгу, в сопровождении моих ответов на эти письма. Письма эти, касающиеся моей личной жизни, пришли в 'Лавровый Лист', и были размещены там, как и мои ответы на них. Но прежде, чем читать эти письма, я порекомендовал бы читателю снова заглянуть в книгу, в самое начало раздела 'Роковой клуб мукомола', где описана, казалось бы малозначительная сценка знакомства с девушкой по имени Марина, проживавшей в общежитии возле станции 'Подлипки'. Итак, письма:

  

   Дорогой 'Лавровый Лист'!   

   Прочла размещённые в 'Лавровом Листе' книги Нурбея Гулиа, и, честно, была и восхищена и шокирована ими. Такого я раньше не читала. Особенно понравилась мне книга 'Любовная исповедь тамароведа', что ещё более усугубляется тем, что я тоже - Тамара.

   Но меня насторожила неясная национальная принадлежность автора. Например, на с. 24 книги он заявляет о себе:

   'Грузин - первый сорт! Мегрел называется, мы на Чёрном море живём, - хвастался я, хлопая себя кулаком в грудь, совсем как это делает самец гориллы, который живёт ещё несколько южнее'.

   Стало быть, автор - грузин, а также мегрел, или мегрелец, как их тоже называют.

   На с. 16 автор признаётся, что он является внуком Дмитрия Гулиа - абхазского писателя и поэта, значит автор - абхаз.

   На с. 193 автор говорит:

   'Мы, московские евреи, считаем, что больше этого терпеть нельзя!'.

   Здесь автор сам утверждает, что он - еврей.

   И, наконец, на с. 304 читаю слова сказанные автором от первого лица:

   'А я на это отвечаю, что, во-первых, мы - русские:'.

   Так значит, автор - всё-таки русский. Так как эта ссылка даётся позже всех, то заключаю, что автор под конец всё-таки стал русским:

   Полная неразбериха!

   Всё это, а также то, что на с. 38-39 высказывалось опасение, что злополучные тяжеловесные 'грации' при насилии над автором в прачечной, могли повредить ему 'рабочий орган', натолкнуло меня на сочинение эпиграммы на автора (в подражание не кому-нибудь, а самому Пушкину!), которую я хотела бы поместить на Ваш портал, вместе с этим обоснованием моего поступка. Одним словом, и для автора, и для читателей его книг.

  

   Эпиграмма на Нурбея Гулиа

  

   Полугрузин, полумегрелец,

   Полуеврей (заметен сквозь одежды

   его полуобрезанный конец),

   Полуабхаз, но есть надежда,

   Что стал он русским под конец!

   Тамара

  

  

Ответ Тамаре на её эпиграмму

  

 Эх, Тамара! Попала ты, как говорят в литературных штампах, не бровь, а в глаз!

 Неясность в моей 'национальной принадлежности' настораживает больше всех меня самого. Как выпью, бывалочи, вечерком, вспомню о моей 'нации', так и начинаю настораживаться.

 Дед мой по отцу - Дмитрий Гулиа - действительно абхаз. Более того, он - создатель письменности, алфавита, литературы, театра и т.д. и т.п. своего народа. Так что, по прямой мужской линии - я абхаз. Жена этого деда - моя бабушка - мегрелка. Выходит, я и - мегрел.

 По материнской линии дед мой - Александр Егоров - русский граф. А бабушка моя, то бишь, графиня, уже грузинка, причём самой горной и свирепой народности - мохевка. Вот так я стал представителем четырёх национальностей, о которых упоминал в своих книгах.

 Но открою вам мой 'страшный' секрет, о котором и сам-то узнал не так давно. Прабабушка моя по материнской линии, мать бабушки-графини, оказалась чистокровной еврейкой. Казалось бы, подумаешь, все мы немножко евреи, все ведь от единого предка: Но 'фишка' в том, что у евреев национальность передаётся по матери. И это справедливо - мало ли, кто отец - генетических тестов-то раньше не было.

 Рассуждая таким образом, я понял, что и бабушка моя - графиня, и мама - графская дочь, да и я, грешный - тоже евреи. И никого не интересует эта ненадёжная мужская линия!

 Вот так к моим четырём прибавляется ещё одна, я бы сказал, основополагающая нация - еврейская. Вот это всё я, с чисто еврейской прямотой и правдивостью, правда, в завуалированной форме, отразил в моих книгах. И попался на острый язычок Тамаре.

 Эх, Тамара! Попалась бы ты сама мне на жизненном пути пораньше (до венчания, разумеется, с моей третьей женой Тамарой!), быть бы тебе, как минимум, в моём 'тамароведческом' списке. А как максимум, возможно и законной женой! Вот тогда тебе не надо было бы замечать сквозь мои одежды то, что ты так профессионально узрела своим зорким оком!

 А может, всё же рискнём, согрешим, а потом замолим свой грех? Кто из нас без греха? Ведь есть чисто научный резон согрешить - разгадать физиологическую загадку моего 'полуеврейского' происхождения, так остроумно поставленную в твоей эпиграмме!

   

  

  

   Нурбей Гулиа, тамаровед.

  

   Я - твоя самая первая Тамара!

  

 Эх, Нурбей! Это в ответ на твои: 'Эх, Тамара, да эх, Тамара'! Позволь уж обращаться к тебе по имени и на 'ты', поскольку мы перешли на такую форму общения уже более сорока лет назад, после нашего первого брудершафта. Просто ты, наверное, успел меня позабыть, иначе бы отразил нашу с тобой встречу в своей 'Любовной исповеди тамароведа'.

 В своём ответе на мою эпиграмму ты пишешь в Лавровом Листе:

 'Эх, Тамара! Попалась бы ты сама мне на жизненном пути пораньше:, быть бы тебе, как минимум, в моём 'тамароведческом' списке. А как максимум, возможно, и законной женой! Вот тогда не надо было бы замечать сквозь мои одежды то, что ты так профессионально узрела своим зорким оком!' (Речь идёт о твоём 'полуобрезанном конце', что из эпиграммы).

 И предлагаешь мне согрешить с тобой. Да мы сделали это уже сорок с лишним лет назад, а в твоём 'полуобрезании' виновата я сама, потому так уверенно и пишу об этом. Позволь напомнить тебе, как это всё произошло.

 Весной, перед майскими праздниками 1963 года мы познакомились на танцплощадке в парке Лосинки или тогда города Бабушкина (что теперь в районе метро 'Бабушкинская' в Москве). Я была с подругой Милой, с которой жила в одной комнате в общежитии возле станции Подлипки. Ты же был со своим другом Володей. Мы познакомились, выпили немного прямо в парке в кустах и решили продолжить это достойное занятие и дальше. Ты предложил зайти в общежитие, где ты жил, и которое, как я поняла из твоих книг, называлось 'Пожарка'. Твои сосед по комнате уехал отмечать праздники к себе на родину, и комната была бы в нашем распоряжении.

 Мы с Милой согласились, сели на ныне несуществующую электричку-'трёхвагонку', и через несколько минут приехали в посёлок 'Институт пути', где и находилась 'Пожарка'.

 Вот в этой-то 'Пожарке' и был наш первый брудершафт, разумеется, с поцелуем, после которого мы с тобой перешли на 'ты'. Потом 'золотые тосты' продолжились, а вскоре дело дошло и до кровопускания. К счастью, небольшого. Вышло всё так. Ты, уже в хорошем подпитии, стал рассказывать анекдот, хорошо известный в то далёкое время. Пересказываю его.

 В Советский Союз приехал в гости лидер дружественной нам тогда Бирмы по фамилии (или имени?) У Ну. Так вот, понравилась тогда этому У Ну одна балерина из Большого театра, он влюбился в неё, и решил взять её к себе в гарем. И спрашивает, что она хотела бы с него за это. А той неохота в Бирму, да ещё в гарем, она и решила предъявить У Ну явно невыполнимое условие.

 - Видите ли, - говорит балерина, - я женщина очень страстная и мне необходимо, чтобы у моего мужа 'хвостик' (как ты, Нурбей, называешь это в своих книгах!) был не менее тридцати сантиметров).

 У Ну долго думал, а потом вздохнул и решительно ответил:

 - У Ну любит, и У Ну отрубит!

 На эту фразу народ тогда весело смеялся. Все-то полагали, что ему вытягивать этот 'хвостик' придётся, а тут, оказывается, обрубать надо!

 А я в шутку задаю тебе аналогичный вопрос, дескать, если ты, Нурбей, меня любишь (а ты постоянно уверял тогда, что любишь меня, причём 'безумно'!), то готов ли ты тоже обрубить свой 'хвостик' как У Ну?

 - На какой длине? - серьёзно спросил ты.

 - А хотя бы на половине того, что попросила балерина! - смело ответила я, полагая обратить всё в шутку.

 Но ты решительно достал свой ужасный нож с 'выстреливающим' лезвием, вручил его мне и твёрдо сказал:

 - Режь здесь, ты ведь - Резник!

 Тут я должна пояснить, что моя фамилия - Резник, и Нурбей уже знал об этом. Он даже посмеялся над тем, что так якобы называют человека в синагоге, который делает обрезания.

 Я приняла нож, и со злодейской улыбкой приготовилась делать обрезание. Мила с Володей с ужасом смотрели на меня, а я, раззадоренная выпитым и пикантностью положения, взяла, да и легонько полоснула лезвием указанное место. Ножище оказался острым, вот и произошло кровопускание. Небольшое, конечно же. Мы бросились прижигать ранку (небольшую царапину) йодом, потом хотели даже наложить повязку, но передумали.

 Мила, видя, что дело пахнет керосином, схватила Володю и утащила с собой в Подлипки. Мы же, дорогой Нурбей, остались одни, и грешили всю ночь с 30 апреля на 1 мая, и почти весь пролетарский праздник - 1-е мая. Это, несмотря на царапину, или неудавшееся обрезание, 'полуобрезание', одним словом. Шрамчик-то хоть сохранился, интересно посмотреть бы?

 А вечером поехали мы с тобой ко мне в Подлипки и продолжили праздник уже у меня в общежитии. Потом пришли в гости знакомые ребята, и случилась ссора. Ты, Нурбей, полез в драку, и тебе порядком намяли бока. А тем временем девчата вызвали милицию, и тебя забрали. Мне даже не позволили пойти с тобой в отделение, куда тебя потащили.

 Вот мы и расстались. Ни ты больше не приехал ко мне в Подлипки, ни я к тебе в Пожарку. И телефонами не обменялись, да и были ли, они в Пожарке не знаю, а у нас в общежитии их точно не было. А, судя по твоей 'Любовной исповеди', ты вскоре познакомился со своей второй Тамарой, которую ты считал первой.

 Забыл ты, что ли, про меня вообще или только имя моё запамятовал? Ведь ты меня Тамарой, или Марой, как я тебе представилась, почти не называл, а всё Резник да Резник! Но ты сам - ладно, а как же Голос, который назвал Томочку Грубер твоей первой Тамарой, мог перепутать? Ведь реально твоей первой Тамарой, как я поняла, была именно я!

 - Правды взыскую! - так и хочется возопить словами персонажа из одной литературной пародии, - где справедливость? Народ, читавший твои книги, знает про других Тамар, а я ведь была первой!

 Я надеюсь, что в следующих изданиях 'Тамароведа', если они будут, или в твоей следующей книге про любовь, ты исправишь свою ошибку. Тогда и число Тамар станет уже 'круглым' - десять, да и справедливость будет восстановлена!

 Не ищи встречи со мной. Я хочу, чтобы ты запомнил меня молоденькой и красивой, как 44 года назад. И желательно с ножом в руках, готовую произвести тебе 'полуобрезание'!

  

   Твоя первая Тамара по фамилии Резник.

  

   Ответ Тамаре Резник, или о субъективности вещих Голосов

  

 Эх, Тамара! Не буду нарушать уже накатанный стиль наших обращений друг к другу. И зачем только ты назвалась Марой! Вот я и решил, что ты - Марина, и не упомянул тебя как Тамару в моей 'Любовной исповеди тамароведа'. Но обещаю свою ошибку исправить, правда, пока не знаю как. Может, сочиню поэму о нашей встрече, выдержанную в пятистопном ямбе. Чтобы подчеркнуть значительность этого события. Например, так:

 'Помни, Тамара, о ночи бессонной в 'Пожарке',

 О ране глубокой, тобой нанесённой, не позабудь!'

 Конечно же, я вспомнил и нашу встречу, и нашу скоротечную общежитейскую любовь! Как же я могу её забыть - об этом настойчиво напоминает мне и 'шрамчик', который ты так хотела увидеть, и изрядно намятые твоими дружками мои бока (одно ребро 'таки' было сломано!), и тёплое дружеское общение с милицией станции Подлипки.

 Нет, даже прогрессирующий склероз не даст мне забыть твои чёрные с сумасшедшинкой глаза, причёску 'каре' и занесённый нож. Над чем, над чем? Над всем, над моим всем! О, моя Тамара-Резник, моя 'аидиш киндер', моя Фамарь, моя Суламифь! Нет, я не ищу новой встречи с тобой, я не хочу лицезреть 'бабу Мару' вместо моей юной красавицы из общежития станции Подлипки. Вся моя долгая и, можно сказать, экспериментальная жизнь убедила меня в том, что не надо встречаться 'по новой' с любимыми своей юности и даже молодости. Весь кайф будет испорчен от замены пронесённого через годы и где-то даже отретушированного образа 'юной девы' на : Даже не хочется произносить на что! Может, я и не прав, но это моё кредо!

 Но я должен горячо поблагодарить тебя, о первая в моей жизни Тамара, сказать тебе моё 'большое русское спасибо', за очень важный вывод, сделанный мной по фактографическому материалу твоего письма. Ты мне пишешь:

 'Но ты сам - ладно, а как же Голос, который назвал Томочку Грубер твоей первой Тамарой, мог перепутать! Ведь реально твоей первой Тамарой, как я поняла, была именно я!'. И я вспоминаю описанную и в 'Русском декамероне:', и в 'Любовной исповеди:' мою первую ночь с преподавательницей английского из МГУ - Томочкой Грубер, и Голос, идущий этаким тёплым туманным облаком со стороны Красной площади. Действительно, я явственно помню, как этот Голос медленно, как далёкий громоподобный Фантомас, рассмеялся и добавил: 'Нет, это твоя первая Тамара, но у тебя, их будет достаточно!'. Что же, Голос, сам Голос - ошибался? Хорошо, мог ошибаться я, грешный, посчитав Мару Мариной, а не Тамарой, но Голос, Голос, идущий с небес, причём не простых, а над Красной Площадью, Кремлём, можно сказать 'кремлёвский Голос', разве мог ошибаться?

 Эти рассуждения повергли меня в сомнения, даже панику. Ведь я, как, наверное, и все мы, считаем вещие Голоса, которые отнюдь не так уж редки, чем-то объективным, идущим чуть ли ни прямо от Бога. А тут - на тебе - Голос, как и я сам, знать не знал о моей первой Тамаре, и ошибочно провозгласил Томочку Грубер первой оной! Что же получается - вещие Голоса, оказывается, субъективны, они исходят от того самого человека, который их и слышит. Причём их не слышат другие - ведь сама Томочка Грубер даже не проснулась от громоподобного Голоса! А раз они субъективны, то и их предсказания не неизбежны, как рок, а всего лишь являются скрытым путеводителем для самого человека, субъекта, от которого они и исходят. Я не буду даже перечислять великих и не очень людей, которые слышали эти Голоса, и, оказывается, сами же исполняли их предсказания, как под гипнозом. Но они вполне могли и ослушаться повелений Голоса, если бы знали, что он исходит от них самих. Вот Пушкин услышал этот Голос, который предсказывал ему гибель от рук высокого блондина, из уст гадалки-цыганки. И сам искал встречи с этим блондином, пока не нашёл Дантеса: А ведь мог просто посмеяться над словами гадалки и не заплатить ей денег. И тогда услышал бы от неё совсем другие Голоса!

 Спасибо тебе Тамара, большое, уже не только русское, но и общечеловеческое, за открытие, непременным соавтором которого ты, безусловно, являешься!

  

  

Нурбей Гулиа, тамаровед-аналитик

  

 Вот такими посланиями обменялись мы с Тамарой Резник, в результате чего я усомнился в объективности 'вещих' Голосов. А потом подумал - не слишком ли сразу и опрометчиво 'предал' веру в Голос, тот, что слышал я, по крайней мере?

 Во-первых, какие есть у меня основания верить девушке, назвавшейся Марой, что она действительно Тамара, а не Марина, Мария, Марта и т.д. Что, теперь встречаться с ней и просить показать паспорт? Глупо и смешно, к тому же она в своём послании просила 'не искать встреч' с ней. Да и мне самому не очень-то хочется увидеть вместо красивой юной Марины пенсионерку 'бабу Мару', пусть даже и Тамару по паспорту.

 Во-вторых, хоть Тамара Резник и утверждает, что она - 'моя первая Тамара', но смысл этого утверждения неконкретен. Я помню, что в мою холостяцкую узенькую общежитейскую койку мы с ней ложились, а утром с неё вставали. Но совершили ли мы то, после чего Голос имел бы все основания считать Тамару Резник 'моей' - не помню. Тем более, что 'рабочий орган' был травмирован. А простое совместное лежание в одной койке, ещё не даёт оснований объёктивному Голосу, как, например, самой Тамаре, считать её 'моей'.

 И последнее - а вдруг Голос считает первой ту Тамару, с которой я просто раньше познакомился? А познакомился с Тамарой Грубер я раньше, чем с Тамарой Резник, хоть и 'переспал' позже. Вот и сомневайся теперь в объективности моего Голоса, да и вообще всех 'вещих' Голосов!

 Конечно, если бы можно было бы вызвать этот Голос снова и, не опасаясь его гнева, расспросить его подробнее, что он имел тогда в виду! Но это нереально:

 Кстати, я недавно побывал в том самом проходе, где жила Томочка Грубер, видел окна её тогдашней квартиры. Почти ничего не изменилось, только двор отгородили железной изгородью. Теперь я не смог бы прятаться у противоположной стены в виде барельефа! Да и теперь мне этого уже не нужно!

  

   Хэппи энд и формула счастья

  

 Вот и внесли мы ясность, а вернее - полную неясность, в отношении объективности 'вещих' Голосов и численности моего тамароведческого списка. Если верить Тамаре Резник (при условии, что она действительно Тамара, а что - Резник, в этом я не сомневаюсь, судя по её поступку!), то Тамар у меня уже не девять, а десять! Вечно у меня с Тамарами неясности с цифрами 'девять' и 'десять'! Вот и число зарубок на моей (между прочим, и ныне действующей!) койке - то ли девять, то ли десять. Помню, мы с Тамарой-маленькой, будущей женой, сошлись на цифре 'девять с половиной' (всё же на единицу больше чем у Феллини!). Придётся, по-видимому, и число Тамар в моём списке считать - девять с половиной, причём Тамара-жена будет при этом восьмой-с-половиной!

 Исполнил я и моё обещание Тамаре Резник - обязательно упомянуть о ней в моей новой книге, вернее, в её новой редакции.

 Хорошо, с женским вопросом закончили, а как же наука, творчество? Ведь остановилось моё повествование на венчании и свадьбе, так как дальнейшая жизнь казалась мне уже скучной и неинтересной. Но, не тут-то было! Вот, уже и пол-Тамары к списку добавилось; были даже попытки адюльтеров, правда вовремя пресекаемые и наказуемые Высшими Силами вплоть до слепоты.

 Но творчество-то, творчество продолжалось! Я уже рассказывал, как мои изобретения хотели освоить на одном бывшем 'военном' предприятии и, как я несколько лет напряжённой работы отдал этому делу. А также о том, чем это всё закончилось для двух руководителей предприятия, хотя моя вина в этом не может быть доказана никаким судом, кроме Страшного!

 Я же в депрессию впадать не стал, а начал искать союзников уже не в России, сильно подорвавшей свою экономику дефолтом 1998 года, а 'за бугром'. К тому времени у меня уже начали налаживаться связи с Германией, но исключительно по накопителям энергии. Дело в том, что изданная в Германии на немецком языке моя книга 'В поисках энергетической капсулы' произвела неожиданное воздействие не на старших школьников, для кого предназначалась, а на учёных и промышленников. Сперва меня вызвала немецкая аэрокосмическая компания DLR и предложила участие в создании накопителя энергии для космического аппарата. Но Германия сама не выиграла тендер на проект, и моё участие в нём отпало автоматически. А затем меня пригласила энергетическая фирма SEEBA для разработки супермаховичных накопителей к ветроэлектростанциям. Разработки продолжались несколько лет, и я ездил в Германию почти каждый квартал. Однако оказалось, что реально создать такие накопители под силу только мощной промышленности США, и, кстати, эти изделия сейчас производятся там рядом фирм.

 Но за время работы с фирмой SEEBA я не прекращал своих разработок по вариаторам в России, в частности, с автозаводом ЗИЛ. С невероятными трудностями мне с учениками удалось изготовить и испытать новый 'адаптивный' вариатор, какого раньше в технике не было. Но мысль пошла дальше, и я разработал так называемый супервариатор, который обещал быть прямо-таки чудом техники. Многим специалистам казалось, что такого вообще не бывает, и что это противоречит законам механики. Нужен был эксперимент, а эксперимент стоит денег и немалых. Вот здесь и помог 'добрый гений' из Германии, глава фирмы PlanBau г-н Упхаус, который выдал на изготовление супервариатора необходимые деньги. Большую помощь в этом оказал мой бывший земляк и сосед - мы жили в Москве в соседних домах - Саша Хагин, который переехал жить в Германию. Мы с ним стали близкими друзьями и помимо работы, но без него я в Германии был бы беспомощен, и, как говорится 'без языка'.

 Итак, деньги были, но надо было изготовить сложнейший механизм, за который никакие заводы не хотели браться. Или требовали задаток, превышающий всю выданную сумму. И я с моим аспирантом Иваном Бессудновым исколесили всё Подмосковье в поисках 'дешёвого' предприятия-изготовителя. И нашли-таки подобное в Калужской области, рядом с посёлком Товарково, там, где нет даже асфальтовой дороги.

 Неутеплённое помещение с электрическими калориферами, станочники в пальто и меховых шапках, полы в дырках, куда проваливались не только крупные детали, но и ноги. Часть оборудования вообще стояла на дворе под навесом, в частности, шлиф-машина. О туалете и говорит нечего: он был образцово-показательным, в смысле того, что все образцы можно показывать через щели окружающим во дворе. А главной достопримечательностью была вышка часового с автоматом, возвышающаяся над всем предприятием. Дело в том, что предприятие граничило с тюрьмой, а вышка ей и принадлежала.

 Но когда мы показывали в Германии фотографии технологического процесса из