На моё счастье мама услышала звук падающего тела и вышла на веранду.

Ну и умирай! – услышал я слова наклонившейся надо мной мамы: - опять, небось, фокусы твои! Фаину увидел в окне, или что ещё?

Но тут страшная отрыжка выдавила у меня изо рта кровавую пену. Резь в животе была невыносимой. Мама испугалась, стала трясти меня за плечи, непрерывно спрашивая: «Что с тобой, что с тобой?»

Мама, я принял яд! – пытаясь изобразить улыбку, проговорил я.

Мама панически закричала, из комнаты выбежала бабушка

Зови Нателлу, срочно зови Нателлу! – закричала она маме, и обе стали кричать в открытое окно: «Нателла, Нателла!»  

Нателла – это мама Томаса, врач по образованию, правда, никогда ещё по специальности не работавшая. Но она хоть что-то может посоветовать, к тому же у них телефон. У нас своего телефона не было, чтобы самим вызвать скорую помощь. Да приедет ли она – ещё большой вопрос. Машина скорой помощи тогда была почти автобусом – огромная неповоротливая с большим красным крестом. Приезд её был настоящим событием. Нателла оказалась дома. Эта молодая красивая женщина проявила большое участие и смекалку. Переговоры с Нателлой велись с третьего этажа на первый, при участии всех высыпавших на свои веранды соседей. Узнав, что я принял яд, Нателла сразу же закричала:

           - Марго, узнай, что и сколько он принял!

Тинктура кантаридис ординариум, грамм двадцать, - в полуобморочном состоянии проговорил я. Мне пришлось несколько раз повторить это название, пока мама криком не сообщила это Нателле. Та побежала звонить своему знакомому профессору-терапепевту.

Тем временем, на крик и гомон соседей вышла из своей квартиры управдом, или как её называла бабушка, «вахтёр» - Тамара Ивановна Цагарели, властная женщина под два метра ростом, о которой я уже рассказывал.

Марго, - закричала она снизу маме, - к Лине приехал любовник на машине (во дворе стоял «Москвич-401»), сейчас я его позову, а ты быстро выводи мальчика во двор!

Мама и бабушка подхватили меня под руки и стали спускать по лестнице под испуганные взгляды соседей. Я так хотел, чтобы на втором этаже нам встретилась Фаина, но она не вышла на лестницу.

Дело плохо, - мрачно сказала Нателла маме уже во дворе, – профессор спросил: «И он ещё жив?» Я ведь назвала ему яд и его количество!

Растерянный любовник нашей соседки Лины уже стоял около машины, и Тамара Ивановна с деловым видом поясняла ему обстановку. Мама со мной села на заднее сиденье, Тамара Ивановна – рядом с водителем. Минут через десять мы были уже у ворот больницы «Скорой помощи», находящейся поблизости от нашего дома.

Тамара Ивановна была рождена распорядителем – она шла впереди, и перед ней раскрывались все двери. Позади ковылял я, поддерживаемый мамой. Не прошло и получаса с момента приёма яда, как я был уже у врача.

Меня посадили на табурет, покрытый клеёнкой, под ноги поставили таз. Врач, похожий на военного фельдшера, принёс огромный чайник с тёплой водой, налил в стакан и протянул мне: - Пей!

У меня всё болело внутри, и я замотал головой. Врач показал мне на толстый шланг, висящий на стене, и сказал:

- Не будешь пить – сейчас засунем в горло шланг, и будем наливать! Жить хочешь – выпьешь!

Я пересилил себя и стал давиться водой. Не успевал я проглотить один стакан, врач наливал второй. Рвота не заставила себя ждать, таз понемногу наполнялся.

Затем врач выпроводил в соседнюю комнату маму и Тамару Ивановну и снял со стены шланг. Оказывается, он предназначался для той процедуры, которая в старые времена называлась «катаклизмой». Я уже перестал замечать боль, стыд и прочие мелочи; мне казалось, что через меня, как через засоренную трубу, пропустили целый водопад воды, и я не знал, остались ли ещё при мне хоть какие-нибудь внутренности.

С меня сняли мою промокшую насквозь одежду, надели серо-бежевый халат огромного размера и повели по больничному коридору. Врач отпер ключом какую-то комнату, завёл меня туда, и, указав на койку, приказал: «Ложись, отдыхай!» - и снова запер за собой дверь. На маленьком окне комнаты я увидел решётку. Коек в комнате было три, на одной из них лежал мальчик моего возраста, а третья была свободной.

Славик! – представился мне мальчик и продолжил, - ты находишься в палате для самоубийц. Здесь нет поясов, верёвок, острых и тяжёлых предметов. Обед будут давать, если, конечно, он тебе положен, прямо сюда, но про ножи и вилки – забудь! 

И Славик рассказал про своё злоключение.

В кинотеатрах Тбилиси тогда шёл знаменитый фильм: «Фанфан-тюльпан». Там, если помните, главного героя, которого играл знаменитый Жерар Филипп, вешают на ветке дерева, которая ломается, и герой остаётся жив. После этого фильма десятки ребят Тбилиси повторили подвиг Жерара Филиппа, и лишь некоторые остались живы. К последним относился и мой сосед по палате - Славик. Он с друзьями, играя Фанфана-Тюльпана, повесился на ветке, которая показалась ему недостаточно прочной. Но знаний сопромата у Славика и его друзей оказалось недостаточно, и ветка упорно не хотела ломаться. Товарищи сперва тянули агонизирующего Славика за ноги, пытаясь всё-таки победить ветку, но вовремя поняли, что только усугубляют положение. Тогда они, используя табурет, с которого вешался Славик, добрались до ветки, пригнули её к земле, и освободили шею Славика из петли. Тот, конечно, был уже без сознания, но вовремя подбежали взрослые и спасли его. Славик показал мне красно-синюю полоску на шее:

- Вот и держат меня здесь как какого-нибудь малахольного, всё из-за этой полосы. Выходит, самоубийца! 

Я в ответ что-то пробормотал про крысиный яд, но все мои секреты раскрыла лечащий врач по фамилии Горгадзе. Она вошла в комнату и спросила по-грузински:

Ак кантаридини вин далия? («Кто здесь выпил кантаридин?»).

Мэ! («Я») – как мне показалось, радостно ответил я, и привстал с койки.

- Ты что, сумашедший? – переходя на русский язык, продолжала Горгадзе, - ты не знаешь, что от этого можно умереть? Откуда он у тебя?

Я подробно рассказал технологию приготовления этого яда в домашних условиях.

Что, девочек хотел соблазнять? – допытывалась врачиха, так зачем сам выпил? Себя хотел возбудить, что ли? С потенцией плохо или с головой? И добавила:

Твоё счастье, что так много выпил. Жидкость обожгла слизистую пищевода, а также желудка, и начались сильные боли. Вот тебя и привезли сюда, промыли и прочистили. А выпил бы двадцать капель, болей не было бы, и яд всосался бы в организм. Тогда – конец! Ну, а теперь только будешь импотентом до конца жизни! – и, увидев мой испуг, успокоила, - шучу, шучу!

Мне сделали несколько уколов и перевели в общую палату.

А ты, Демонфор, будешь лежать здесь, пока синяк не шее не пройдёт! Нельзя тебя в таком виде в нормальной палате держать. Придёт комиссия – сразу увидит, что повешенный!

Надо же, - подумал я, - в тбилисской больнице – де-Монфор! – и сразу позавидовал его фамилии. Я хорошо помнил по истории графа Симона де-Монфора, основателя первого парламента Англии, фактического диктатора страны в 13 веке. Вот бы мне такую фамилию! Но тогда имя пришлось бы менять – не может быть де-Монфор и Нурбей!                  

И тут я вспомнил, что крестили-то меня именем «Николай»! Ещё до школы, лет в пять, бабушка повела меня в Дидубийскую церковь крестить. Тайно от мамы – она же была членом партии и против этих «отсталых обрядов». Бабушка подобрала мне крестных отца и мать и повела в церковь. Я смутно помню всю процедуру своего крещения, только врезался в память эпизод, когда поп произнёс имя «Николай». Бабушка засуетилась, стала совать попу в карман рясы красную тридцатирублёвку (была, оказывается, и такая!) и подсказывать: «Нурбей, Нурбей»!

 Но поп сверкнул на неё глазами и твёрдо произнёс: - «Николай»!

Нашла тоже, какую купюру совать попу – тридцать рублей, ведь это так напоминает тридцать серебреников! Да ещё советского кроваво-красного цвета! Но поп не предал устоев православной церкви, а то был бы я сейчас православным Нурбеем! Кошмар!

А сейчас – в миру – Нурбей, а крещён - Николаем. И венчаться с таким именем можно и отпевать! И к фамилиям знаменитым подходит – граф Николя де-Монфор, барон Клаус фон-Шлиппенбах или князь Николоз Бараташвили! Меня с детства привлекали звучные, благородные фамилии.

Но я отвлёкся от темы. Полежал я в больнице ещё дней пять – были сильные рези в животе, а когда они прошли, меня выпустили. Стыдно мне было возвращаться домой, когда все знали, что я принял яд. Соседи отводили глаза, когда встречались со мной, очень немногие спрашивали, как здоровье. Я узнал неприятную новость – Владик с матерью Любой бросили свою комнату и переехали жить куда-то в другое место, куда – не знал никто. 

В школе привыкли к моим пропускам занятий и только облегчено вздыхали. Постепенно я пустил среди соседей легенду о том, что проглотил яд случайно.

- Пахнет спиртом, - забиваю я им баки, - я и выпил, думал - настойка какая-нибудь. Оказалась – отрава!      

Сказанное было полуправдой, потому, что такое вполне могло бы случиться. К тому времени я уже сам готовил хороший спирт и на его основе делал различные напитки: ром, ликёры, настойки. И даже нелегально продавал кое-что из этого. Появилась нужда в деньгах, а возможности заработать их законно не было. В то время детский труд был запрещён. Вот и приходилось приторговывать напитками. В Грузии это было не в новинку. Рынок ломился от дешёвой чачи. Можно было зайти в любой двор, в том числе и наш, и спросить, кто торгует чачей. Но народу чача уже приелась, а попробовать необычные напитки – ром, ликёр «тархун», или такую экзотику, как «гремучий студень» или «любовный напиток», всем хотелось.

 

                   

 

 

Как-то бабушка принесла домой банку свежих дрожжей, пивзавод был рядом, и там почти бесплатно – пять копеек за ведро – отдавали эти дрожжи. Как я понял, дрожжи эти были побочным продуктом при производстве пива. Люди брали эти дрожжи для разных целей – кому-то они помогали избавиться от прыщей (в дрожжах много рибофлавина - витамина В2), другим помогали пополнеть. Не удивляйтесь, тогда для моды не худели, а полнели. Осенью, после летнего отдыха люди спрашивали друг друга:

- Вы насколько поправились?

«Поправиться» - это сейчас означает «опохмелиться»; тогда это означало «пополнеть». Люди были настолько истощены, что полнота, как сейчас у некоторых африканских племён, считалась признаком красоты.

Мужчина полный, красивый … - часто слышал я в разговорах соседок.

Итак, литровая банка дрожжей была передо мной. Сверху образовался достаточный слой прозрачного пива. Я попробовал и решил, что по вкусу – это почти настоящее пиво, только очень уж горькое. На ведро литра два такого пива можно нацедить. Два литра пива за 5 копеек – это уже неплохо. Чтобы сделать вкус этого пива менее горьким, я насыпал в него немного сахарного песка. И – о чудо! – пиво «закипело», стало мутным, пошла пена вверх, переливаясь через край банки. Я оставил его отстаиваться на ночь, а утром, когда попробовал его, мне показалось, что я пью вино – настолько крепким оказалось это пиво. Оказывается, я «открыл для себя» древнейший биологический процесс – брожение. Теперь уже я сам пошёл на пивзавод и взял целое ведро дрожжей. Я подсыпал в это ведро понемногу сахарного песка и дожидался конца «кипения» жидкости. Наконец, настал такой момент, когда добавка сахара уже не приводила к брожению, а жидкость становилась сладковатой на вкус.

 Заметил я и ещё одну особенность этой жидкости – я быстро пьянел, если даже выпивал только один стакан. Слышал я, что из такой спиртосодержащей жидкости-браги, получают чачу методом перегонки. Как химик-самоучка, я быстро освоил этот процесс, и стал делать из браги достаточно крепкие напитки. После второй-третьей перегонки водка получалась крепче чачи и без запаха дрожжей.

Так постепенно я пришёл к получению спирта-сырца в полупромышленных количествах, с использованием в качестве ёмкости уже известного медного бака в ванной. Холодная вода по ночам начинала подниматься до нашего третьего этажа, что нужно было для охлаждения пара при перегонке. Неделю я сбраживал брагу, а в субботу, когда Рива сидела в комнате и не имела права ничего делать (как ортодоксальная иудаистка – тогда это было её новым увлечением!), я с вечера начинал гнать водку. Из ста литров браги получалось до трёх четвертных бутылей отличного восьмидесятиградусного спирта.

Ортодоксальный иудаизм Ривы, начавшийся с приобретением христианского имени «Римма», был мне весьма на руку. Всю субботу она почти не выходила из своей комнаты, а если уж выходила, то только бессильно повесив руки вдоль туловища и с печальным образом вековой еврейской тоски. «Нурик, зажги свет, Нурик, потуши свет, Нурик, подай воды!» - только и произносила она умирающим голосом, и какое ей дело было до моей браги в медном баке. «Субботу отдай Богу!» - эту еврейскую доминанту Рива теперь соблюдала жёстко, и плевать ей было на мою брагу и водку.

Я понемногу попивал этот спирт, но мысль моя была занята возможностью его сбыта. Своих денег у меня не было, а у мамы и бабушки если их и можно было выпросить, то очень мало.

И я начал экспериментировать. Настаивал на этом спирту все известные мне травы, делал из них смеси, пробовал и давал пробовать «людям». Из всего многообразия напитков успехом пользовались два: ром и ликёр «Тархун». Ром я приготовлял таким способом: грел сахар на огне в половнике до плавления и последующего потемнения. Сахар превращался в карамель, я грел дальше, пока карамель не начинала кипеть с сильным бульканьем. Пары карамели чаще всего загорались, я гасил пламя и выливал тёмно-коричневую густую жидкость в спирт. Добавлял кипячёной воды и доводил крепость до 50°. В таком виде я и продавал ром. Подбирал по дворам бутылки, мыл их, разливал туда ром и перевязывал горлышко полиэтиленом. Продавал я ром чуть подешевле чачи, и люди брали этот деликатесный напиток, который не стыдно было даже понести с собой в гости. Чача же считалась уделом алкашей. Помню, «пол-литра» чачи стоила около пятнадцати рублей, а я свой ром продавал по десяти. Сахарный песок в Тбилиси (продукты там были дешевле, чем, например, в Москве, - так называемый «ценовой пояс» был другим) неочищенный, жёлтого цвета, килограмм стоил 60 копеек и 80 копеек – рафинированный. Из килограмма сахара получались две пол-литры рома. Прибыль составляла более ста процентов.

Ликёр «Тархун» получился уникально вкусным напитком. На 80 градусном спирту я настаивал траву тархун (эстрагон), в Грузии очень распространённую и дешёвую. Затем разбавлял до 45 градусов и добавлял сахар «по вкусу». Получался зелёный напиток дивного вкуса и запаха. Позже я встречал «фабричный» ликёр «Тархун». Не могу понять, чем так можно было испортить напиток, чтобы превратить его в густую, маслянистую, пахнущую глицерином отвратительную жидкость, да ещё запредельной стоимости.

- Будь проще, - говорил Лев Толстой, - и к тебе люди потянутся!  

Мой «Тархун» был проще фабричного, и к нему действительно тянулись люди, хотя продавал я его по 20 рублей за бутылку. Водка в Грузии тогда стоила 22 рубля простая («Хлебная») и 25 рублей – «Столичная». Но разве можно было сравнивать мой деликатесный зелёный «Тархун» с «рабоче-крестьянской» водкой! В то время принести с собой водку в гости считалось оскорбительным для хозяев. А ром, ликёр – пожалуйста!

И ещё одну уникальную находку сделал я в своих экспериментах по напиткам. Я попробовал приготовить мармелад, но не на воде, а на моём спирту. Желатин, агар-агар, восьмидесятиградусный спирт, любой сироп – всё это нагревается на огне, но не до кипения, выдерживается, а затем разливается по формочкам и охлаждается. Потом готовые «конфеты» обсыпаются сахарной пудрой, чтобы не слипались.

Назвал этот продукт я «гремучим студнем», как когда-то Нобель свой динамит. По вкусу это был обычный мармелад, только чуть более «острого» привкуса. Но после двух-трёх конфет человек пьянел, как от стакана водки. Чем это было вызвано, я так и не понял – то ли компоненты мармелада усиливают действие алкоголя, то ли конфета рассасывалась медленно и лучше усваивалась. «Гремучий студень» очень пригодился мне уже гораздо позже, во время Горбачёвско-Лигачёвского сухого закона. Я безбоязненно носил эти «конфеты» даже на кафедру, и с чаем они «врезали» не хуже, чем водка. Но наладить производство «гремучего студня» уже тогда, несмотря на многочисленные предложения открыть «гремучий» кооператив, я не решился. А то, глядишь заделался бы вторым Березовским, только по «гремучей» линии! Так вот, возвращаясь к детству, могу сказать, что в последних классах школы я в деньгах не нуждался.

Прозвище моё из «Курдгела» («Кролика») изменилось на «Химика».     

Возьмём у Химика бутылку «коричневой» и бутылку «зелёной»! – можно было услышать в определённых кругах населения нашего микрорайона. Так почему-то прозвали соответственно, мой ром и мой тархун. «Микрорайон», или по местному «убан» наш назывался «Клароцеткинский», по названию известной улицы им. Клары Цеткин, бывшей Елизаветинской, где я жил.

   Но занятие торговлей мне не понравилось, даже несмотря на доходы. Дело в том, что торговля портит людей, занимающихся ею – «торгашей». Я заметил, что, продавая напитки, готов был заработать даже на товарищах, что деньги начинали становиться главным в жизни. И я бросил это «нечистое» занятие.

И вспомню ещё одно актуальное применение дрожжей, которое я им нашёл. Дело в том, что наш туалет во дворе не давал мне покоя. Меня даже не столько беспокоил запах, к которому я уже привык; это грязное сооружение с выгребной ямой похоронило легенду о чистой любви, которую хоть кто-то ко мне питал. Со временем я очень сожалел, что так обидел Владика, и невольно толкнул его на непростительный протестный поступок. Я очень скучал по нему, но сделать уже ничего было нельзя – я даже не знал, где он теперь живёт.

Я бы мог поджечь или взорвать туалет, но за это могли бы серьёзно наказать. Поэтому я избрал другой путь – я решил утопить ненавистное мне место в дерьме. Летним вечерком я как-то вылил в выгребную яму туалета два ведра свежайших дрожжей. Через пару дней полдвора было уже залито пенящимся дерьмом, а яма всё продолжала и продолжала бродить …

Но хоть я и думал, что больше никогда не увижу Владика, это оказалось не так. Уже после окончания института, я как-то вечером возвращался с тренировки и вдруг близ моего дома дорогу мне преградил улыбающийся гигант под два метра ростом и килограмм на 120 весом, спортивного сложения. Гигант не давал мне пройти и всё улыбался. Я уже решил, что сейчас будут меня бить, но он произнёс:

- Что, Нурик, не узнаёшь меня?  

Боже, да ведь это Владик! Только по озорным голубым глазам я и узнал своего изгнанного друга детства. Мощный торс, ноги как тумбы, толстая шея, круглые щёки и сломанный нос – всё это было чужое. А вот глаза – свои, родные!

- Владик, «твою мать», ты ли это? Тебя не узнать!

- Маму не трогай! – со смехом ответил Владик, - вот я стал таким. Мастер спорта, чемпион Грузии по боксу в тяжёлом весе! А к спорту ты меня приобщил, - добавил Владик.

Мы оба одновременно вздохнули, и видимо, подумали об одном и том же – до чего же мы были близки когда-то и насколько чужими стали друг другу сейчас. Я никакими ухищрениями фантазии не мог бы представить этого Гаргантюа, нежно и страстно целующего меня и просящего: «женись на мне!». Владик, видимо, понял мои мысли и подал руку.

- Ну, пока, рад был видеть тебя! – Он хотел сказать ещё что-то, но только махнул рукой.

- И я тоже, Владик! – ответил я, и мы разошлись. Он не оставил ни адреса, ни телефона, не дал никакого намёка на возможную встречу. Что прошло, то прошло …

 

 

Наконец, подошла к концу школа. Противоречивые чувства оставила она у меня. Хотя я «свой позор сумел искупить», но, как говорят, «осадок остался». Нет тех слёз умиления, которые проступают у некоторых при воспоминании о школе. В последнее время я общался почти только с вновь пришедшими к нам в 11 класс из других школ Зурабом Асатиани и Женей Фрайбергом. Учились они посредственно, но они не были свидетелями моего позорного прошлого. Для них я был штангистом-перворазрядником и отличником учёбы, то есть человеком уважаемым.

Я сам первый подошёл к Зурабу и сказал:

- Приветствую, князь! – я знал, что его фамилия - княжеская.

- Приветствую вас! – напыщенно ответил мне князь и продолжил, - я знаю, что вы потомок великого Дмитрия Гулиа, вы – уважаемый человек!

Я намекнул ему, что дедушка мой по материнской линии был графом, и после этого Зураб называл меня только графом. К нам присоединился «новенький» Женя Фрайберг, которого мы, не сговариваясь, назвали «бароном». Так мы и встречались обычно втроём, разговаривая на «вы» и с произнесением титулов, как в каком-нибудь рыцарском романе:

- Приветствую вас, граф!

- Моё почтение, князь!

- Мы рады вас видеть, барон!

К остальным одноклассникам мы относились снисходительно и высокомерно, безусловно, не на «вы». От них же требовали непременного «батоно», а желательно и произнесение титула. И Зураб и Женя были рослыми, физически и духом крепкими ребятами. Мы могли дать отпор любому непослушанию. Между собой мы называли других одноклассников «глехи», что переводится как, «простонародье», «крестьяне».

Учителя чувствовали такую дискриминацию, знали наши «титулы», но тушевались и не вмешивались. Только Шуандер как-то издевательски произнёс:

- А ну-ка вызовем мы к доске нашего графа, пусть он расскажет нам про подвиги грузинских князей! – но тут же осёкся, заметив мой вызывающий прямой взгляд ему в глаза. Он понял, что я могу отказаться от роли его помощника, и у него будут проблемы с «Историей Грузии». А может, он вспомнил про йодистый азот и звуки: «Бах!» и «тах-тах – тах – тах!», которые могут повториться. И если потом он и называл меня графом, то казалось, что это было совершенно серьёзно. 

Может, мой «титул» оказал своё влияние на тройку по конституции, которую он мне поставил при пересдаче; но скорее тут был один расчётец …

Вспоминается ещё случай с учительницей-словестницей – Викторией Сергеевной. Как-то она рассказывала нам про поступок советского машиниста, которого фашисты силой заставили вести поезд с их солдатами и танками куда им надо было. Так вот, желая устроить аварию, машинист выбросился на ходу поезда. Это был эпизод из какого-то патриотического произведения, которое мы «проходили». Виктория Сергеевна спрашивает класс:

- Машинист выбросился из поезда, что должно случиться с поездом? – и не слыша ответа, пояснила – поезд после этого сойдёт с рельсов и будет крушение. Ведь машинист должен постоянно «рулить» поезд, чтобы его колёса шли по рельсам!

Класс замер, ведь даже двоечники понимали, что «рулить», колёсами паровоза, да и всего поезда не под силу никакому машинисту. Колёса поезда просто не поворачиваются. Но как же тогда поезд действительно удерживается на рельсах и не сходит вбок на поворотах? И я поднял руку. Встав, я пояснил словеснице, что поезд без машиниста не сойдёт с рельсов, потому, что у колёс по бокам есть реборды, которые и удерживают их на рельсе. И не «рулит» машинист поездом, потому что, во-первых, там нет руля, а во-вторых, колёса не могут повернуться – они закреплены на осях жёстко. 

Всё наш «граф» знает! – презрительно сказала на весь класс Виктория Сергеевна, - даже паровозы. Лучше бы вёл себя поскромнее!

А вскоре после этого была контрольная – сочинение на свободную тему. Я выбрал тему по своему любимому «Фаусту» Гёте. Изучал снова это произведение по подстрочному переводу, который имелся в нашей домашней библиотеке, чтобы не упустить какую-нибудь «тонкость» на немецком языке. В результате – четвёрка, несмотря на отсутствие грамматических ошибок.

- Тема эта неактуальна, - пояснила Виктория Сергеевна, - «Фауст» устарел для советского человека, это тебе не «Как закалялась сталь»! Молодцы ребята и девочки, которые выбрали эту тему!

Учителя, будьте же принципиальны, ведь ученики вырастут и всё вспомнят про вас!

На экзаменах я не стал «выпендриваться» и сдал всё на пятёрки.

Наступил выпускной вечер. Это был не бал, как теперь это вошло в традицию, а ужин с обильной выпивкой, что было предпочтительнее для учителей и родителей. Активисты-родители собрали с нас деньги и устроили ужин отдельно для нашего класса в доме напротив школы, принадлежащем вместе с садом одному из родителей наших учеников. Большой стол был поставлен в саду под виноградником, на котором закрепили электролампочки.

Бочка с вином стояла в сарае, и вино носили на стол, набирая его в кувшины. Пригласили учителей, которые вели у нас занятия последние годы, конечно же, классного руководителя, активистов-родителей, и одного из завучей, который оказался уже достаточно пьян.

Первый тост предоставили завучу Баграту Сократовичу, как начальнику. Завуч был огромен, толст, со зверским выражением лица, и прозвище ему было – Геринг. Глаза его постоянно были налиты кровью, особенно, когда выпьет, то есть и сейчас. Он поднялся, чуть не опрокинув стол, и медленно, значительным голосом произнёс тост, но совсем не тот, что от него ждали.

- Сегодня вы получили эту грязную бумажку, - сказал он с таким презрительным выражением лица, что в мимике ему бы позавидовал сам Станиславский, - но не думайте, что вы с этой бумажкой умнее, чем были без неё. Какими дураками вы были, такими и останетесь! За исключением, может, трёх-четырёх, - исправился завуч, поняв, что перегнул палку. – Главное, как вы себя покажете в жизни, чего добьётесь. И не надейтесь, что эта грязная бумажка (он, видимо, имел в виду аттестат), вам поможет стать достойными людьми!

И Геринг, испив огромный бокал, грузно сел на свой табурет. За столом установилась гробовая тишина. Только классный руководитель, учительница английского языка Эсфирь Давыдовна, робко высказала мнение, что уважаемого батоно Баграта надо понимать иносказательно, что он хотел сказать совсем другое …

Тут я почувствовал, что наступило время моего высказывания о школе, больше я это не сумею сделать при всех присутствующих лицах. Я поднялся с бокалом и громким, авторитетным голосом («граф», всё-таки!) произнёс:

- Я уже не ученик, и от уважаемых учителей и завуча больше не завишу. И поэтому не сочтите за лесть то, что я скажу!

Разволновавшиеся, было, учителя, успокоились, услышав слова о лести. - Не дождётесь!

- Я считаю, что уважаемый Баграт Сократович, как всегда, прав. Недаром он поставлен начальником и лучше других знает и людей и учебный процесс, - Геринг поважнел так, что стал похож на потолстевшего Гитлера, - я расскажу про мою грязную бумажку, то есть аттестат. У меня все пятёрки, но по Конституции СССР – тройка! Шуандер опустил глаза, утопив свой взгляд в вине. – Может ли такой ученик иметь почти все пятёрки, справедливо ли это? Как можно не зная Конституции СССР, даже не сумев её пересдать в одиннадцатом классе, получить пятёрки по всем остальным предметам? Это аполитично, тем более, все знали, что мои предки были графами – эксплуататорами народа! Я считаю, что аттестат мой – это несправедливая грязная бумажка. Но, как пожелал наш батоно Баграт, я постараюсь и с этой грязной бумажкой стать достойным человеком. Спасибо ему за тёплые напутственные слова! – и я, стоя, выпил свой бокал. Нектаром показалось мне это кислое вино «Саперави», я сумел высказать то, что я о них думаю, о моих наставниках. Могу считать себя отмщённым, как граф (надо же – и он граф, хотя и «липовый»!) Монте-Кристо.

Тосты, которые следовали после моего, показались мне жалким блекотаньем, я их слушать не стал, и мы – князь Асатиани, барон Фрайберг и я – захватив с собой закуски, отправились в сарай, поближе к бочке с вином. Препятствовать этому никто не стал, более того, как мне показалось, что за столом облегчённо вздохнули.

- Что с этими «глехами» сидеть, недостойно нас это, - заметил князь, и мы одобрительно закивали, - тем более, здесь ближе к первоисточнику! – и он указал на бочку.

Скоро к нам присоединился и Геринг, настоящей фамилией которого была Мегвинет-ухуцеси, что означает должность царского виночерпия, это бузусловно княжеская фамилия. Геринг заслуживал своей фамилии – мне кажется, что он один мог бы выпить целую бочку.

- Ребята, я вам так скажу, - продолжил он в сарае, - я хоть и грузин и предки мои для Грузии немало сделали, не оставайтесь здесь, уезжайте лучше в Россию, там воздух чище, там дышать легче. А лучше – бегите, если сможете, за границу – в Европу, Америку, Австралию – там настоящая жизнь. У нас в Грузии сейчас гниение, а не жизнь! – И Геринг, могучий Геринг, заплакал …

Тогда я подумал, что он преувеличивает. Но наступит время, когда я пойму, насколько он был прав, и буду благодарен за совет – бежать в Россию. За границу я не ушёл – но туда уехали мои ученики. Я «прирос» к России, - «отечества и дым мне сладок и приятен»!

Под утро я, шатаясь, дошёл домой. Меня проводили князь и барон, более устойчивые к вину. Геринг так и заснул в обнимку с бочкой, и поднять его не было никаких сил.

- Всё, - подумал я дома, - со школой покончено, нужно срочно стряхивать с себя старую кожу, как это делают змеи. Сейчас говорят – «изменить имидж». Чтобы со всем старым было покончено, чтобы начать новую свежую жизнь!

Я выбросил мои стиляжьи «тряпки», подстригся под «полубокс», сбрил идиотские усики. Без волос, усиков и глупой, уродующей одежды, я стал, наконец, похож на спортсмена-силовика.

- Фу, - брезгливо заметила мама, - у тебя шея толще, чем голова!

- Ничего, ответил я, - не шея на голове держится, а голова на шее!

Я надел трикотажную рубашку – «бобочку», чёрные стандартные брюки, спортивные ботинки-штангетки. Часы надел, как люди, на левую руку. В таком виде я и пошёл на собеседование к проректору Сехнишвили, который сделал тогда какую-то отметку напротив моей фамилии. 

Вступительных экзаменов было целых пять. Я получил по первым четырём пятёрки и без страха пошёл на последний экзамен по математике (устно). Всегда имея пятёрки по математике, я не очень её боялся, тем более по физике получил пять с двумя плюсами.

Но молодой преподаватель, который потом вёл у нас математику и всегда ставил мне «отлично», на сей раз почему-то «заартачился», стал говорить, что я не понимаю мною же написанного, и уже ставил «удовлетворительно». Тогда я, как меня учили бывалые люди, громко и серьёзно потребовал:

- Я требую проэкзаменовать себя на комиссии, я имею право на это!

         Преподаватель стушевался, стал перебирать какие-то бумаги и заглядывать в них. Затем, неожиданно пошёл на попятную и спросил:

А какую же оценку вы хотите?

- Только «отлично», как я и получил по всем остальным предметам! – твёрдо и, глядя в глаза преподавателю, ответил я.

- Хорошо, хорошо, будет вам «отлично», - и преподаватель проставил мне в лист эту оценку.

Что сыграло свою роль в такой метаморфозе математика, не знаю. Может быть, мои отличные оценки по предыдущим экзаменам, или уверенность, с которой я потребовал комиссию. А может быть и тот значок, что проставил проректор около моей фамилии на собеседовании …

 

 

Я хоть и изменил имидж, прошлое пока преследовало меня. После экзаменов я, как обычно, поехал на отдых в Сухуми, на сей раз всего недели на две - больше времени не оставалось. Взял с собой резиновые эспандеры, чтобы не потерять спортивную форму.

Весь день я проводил на пляже, то плавая, то делая «стойку» на руках, то занимаясь с эспандерами. К тому времени я имел вполне спортивную фигуру – мышцы, какие только можно было «накачать» без анаболических стероидов, которых тогда не знали. У меня не было ни капли жира под кожей - по мне можно было изучать анатомию, и тонкая «осиная» талия – 56 сантиметров в обхвате. Как-то на пляже ко мне подошёл фотограф и предложил бесплатно сфотографировать меня:

- Три штука – тебе, один большой штука – мне, на выставка! Идёт? – предложил фотограф.

Он поставил меня в позу культуриста с согнутыми в локтях руками и сжатыми кулаками, щёлкнул несколько раз затвором.

Назавтра, идя на пляж, я увидел на доске с фотографиями свой большой портрет. Фотография получилась наславу – я никогда не думал, что выгляжу столь внушительно, «Рисующий» солнечный свет подчёркивал рельефность мышц. Фотограф сдержал своё обещание и дал мне три фотографии 9х12, одна из которых сохранилась у меня до сих пор. Когда у меня плохое настроение, я иногда смотрю на эту фотографию – красивое телосложение, рельефные мышцы, гордое надменное выражение лица супермена! После этой фотографии мне лучше было не глядеть сейчас на себя в зеркало – откуда взялся этот «дед» с желчным лицом и мешками «хорошо прожитых лет» под глазами?

После выставления моей фотографии на пляжной доске, мои акции на пляже серьёзно выросли. Утром же ко мне подошла симпатичная, невысокая, спортивного вида девушка.

- Я – акробатка первого разряда, зовут меня Нина, представилась девушка, - я москвичка, учусь в МАИ на четвёртом курсе, - добавила она, знакомясь. 

- А я штангист того же разряда, и только что поступил в Политехнический в Тбилиси, - представился я, вставая. 

Нина была поражена, узнав, что мне всего семнадцать лет, она была уверена, что мне лет двадцать пять, не меньше. Мне всегда давали возраст больше реального, даже сейчас …

Нина предложила мне «выжать» её на вытянутых руках, ну, а она попробует сделать на моих руках «стойку».

- Только сам держи моё равновесие, я этого сделать не смогу – предупредила она. Нина весила не более пятидесяти килограммов, это была «пушинка» для меня. Я поднял её на вытянутые руки, и Нина медленно, по-силовому, вышла в стойку. Пляж зааплодировал. Мы постепенно усложняли нашу программу, превратив наше пребывание на пляже в шоу для отдыхающих. Когда силовые упражнения надоедали, мы отправлялись плавать, плавали часами.

Плавая с Ниной, я заметил, что она заигрывает со мной, щупает меня за бока и ноги, обнимает за спину и приказывает «буксировать» её. Она нравилась мне, но я боялся её. Боялся, что прояви я какую-нибудь инициативу, она, как Фаина, обзовёт меня подонком. Поэтому после пляжа я отправлялся прямо домой, не реагируя на предложения Нины встретиться вечером на танцплощадке. Танцплощадки я боялся как огня – я не умел танцевать и боялся опозориться.

Так подошло время моего отъезда домой – билет был уже куплен. Но когда я сообщил Нине о том, что завтра уезжаю, она повела себя неадекватно.

- Как уезжаешь, значит, я с тобой потеряла целую неделю! – сердито сказала она и даже привстала с песка, - я думала, что ты так осторожно кадришь меня, а тебе, выходит, вовсе не нужна женщина! Давай пройдёмся! – предложила она.

Мы вышли в тенистую аллею, где почти не было народа.

- Что же ты так подвёл меня, ведь я рассчитывала, что ты пробудешь до конца августа и мы успеем, - она замялась, - пожить вместе, как люди! Ну, ты даёшь! – возмущённо закончила она.

Вдруг она неожиданно обернулась и спросила:

- Завтра, а когда?

Я понял, что она спрашивает про отъезд, и ответил:

- Поздно вечером, около двенадцати ночи.

- Тогда мы успеем! – быстро проговорила Нина, и, нагнув мою голову к себе, поцеловала в губы.

Я вспомнил порывистые и страстные поцелуи Владика, но это было совсем другое. Нина втянула мои губы в свои и начала водить по ним языком, пытаясь раздвинуть губы и проникнуть в рот. Я, не понимая этой «техники», плотно сжал губы и даже стал отталкиваться от неё.

Нина отодвинула своё лицо и посмотрела на меня серьёзными глазами.

- Ты что, нецелованный? – с жалостью спросила она. Я ответил уклончиво – и да мол, и нет. Мне, конечно же, стыдно было признаться, что я сам целовал только девочку в раннем детстве, и уже потом меня самого целовал несовершеннолетний мальчишка.

- Да ты, никак, гомосексуалист! – вдруг сообразила Нина, - у вас на Кавказе много таких! Скажи, ты с мужиками трахался? – заглядывая в глаза, спрашивала Нина. Я почему-то густо покраснел и опустил голову.

Нет, ты ошибаешься, я не гомосексуал, я хорошо знаю, что это такое! – пытаясь оправдаться, использовал я устаревший термин, знакомый мне по «Мужчине и женщине».

 «Лист»! – жёстко добавила Нина, - Гомосексуалист, или педераст, если тебе так понятнее! - Господи, думала, что нашла здорового мужика, а нашла подружку! Слушай, подружка, не подходи ко мне больше, хорошо! А других девушек, которые будут к тебе подкатывать, впредь предупреждай, что ты не по их части! Так будет честнее, чем морочить им голову не по делу! Она отошла, оглядела меня на прощание и сказала:

- Надо же, дал Бог такое тело педику! А я-то, дура, потеряла столько времени на юге!

Мы расстались. Я пошёл домой, заперся там в библиотеке и стал читать энциклопедию про гомосексуалов – а вдруг Нина и впрямь права. Ночью я даже всплакнул – что-то мне не везёт с женским полом. Чем-то я не такой, не пойму только чем.

А назавтра, в день отъезда, мне, оказывается, было подготовлено испытание на «вшивость». Утром я пошёл на Сухумский «медицинский» пляж, где купаются голыми. Не путать с нудистским пляжем – на медицинском голыми купаются только однополые – мужчины на одном пляже, а женщины – на другом. Между этими пляжами стояла деревянная стенка со множеством отверстий, проделанных с мужской стороны, и заткнутых ватой – с женской. Я решил ещё раз посмотреть, отличаюсь ли я чем-нибудь от других голых мужчин.

Я разделся, оставил свою одежду в шкафчике и вышел на пляж, в чём мать родила. Впервые я показался в общественном месте в таком виде. С интересом я стал осматривать голых мужчин и нашёл, что большинство из них здорово от меня отличались. Тонкорукие и тонконогие пузатые фигуры с висячим микроскопическим «хвостиком» производили каррикатурное впечатление. Я-то из голых мужчин видел только моих коллег-штангистов в душевой. На медицинском пляже я здорово разочаровался в мужчинах.

Лёг на песок, подставив спину солнцу. Почувствовал под собой тёплый, ласковый песок. Эрекция не заставила себя долго ждать, а вот конца её я так и не дождался. Тёплый песок щекотал определённые нервные окончания, и кровь всё приливала и приливала куда надо, повышая давление до критического …

Спина начала уже было подгорать, перевернуться нельзя – я не заметил на пляже ни одного мужчину с моим состоянием «хвостика». А вдруг это страшно неприлично, или за это могут публично осрамить или арестовать? И я решил спасаться в воде. Развернувшись в сторону моря головой, я медленно, как морская черепаха, пополз к морю. Оглянувшись назад, я с ужасом увидел, как позади меня остаётся глубокая борозда, как после плуга. Возле берега я вскочил и стремглав бросился в спасительное море. 

От прохладной воды эрекция быстро прошла, но я хотел, чтобы свидетели моего бегства успели уйти с пляжа. Около часа я плавал туда-сюда, заплывая на женскую территорию моря. Но она не была огорожена, море было общим, и я без опасения проплывал мимо купающихся женщин, белые ягодицы которых были хорошо видны сверху. Не удовлетворяясь увиденным сверху, я подныривал под плывущих женщин, разглядывая их снизу. Но без маски или специальных очков разглядеть что-либо отчётливо не удавалось. 

Наконец, я закончил своё сексуальное плаванье и вышел на берег. Проклятая борозда ещё оставалась на песке, и я стал ногами засыпать её. И тут вдруг, как Мефистофель явился моему любимому Фаусту, мне явился некий улыбающийся человек лет тридцати пяти. Он подошёл ко мне, заботливо взял под локоть и сказал:

Боже мой, вы живы и целы! А я уже думал, что вы утонули! Ну, разве можно столько плавать, вы же переохладитесь! Я на вас сразу обратил внимание – у вас такая красивая фигура! Нет, чтобы не простудиться надо выпить немного. Позвольте пригласить вас в эту забегаловку на пляже! – и он уважительно повлёк меня к киоску на пляже, возле которого стояло несколько столиков под зонтиками. Выпить меня не надо было уговаривать, это – всегда пожалуйста!

- Вот, наконец, встречаю порядочного интеллигентного человека. Точно, благородного происхождения! А то одни «глехи» вокруг! – думал я, идя с новым знакомым к киоску. Меня удивило, что продавец поздоровался с моим спутником: «Салами, Миша!», и, не ожидая заказа, подал ему бутылку вина «Салхино» с двумя стаканами. Я никогда не пил «Салхино», но знал, что оно всегда завоёвывает «Гран-При» на выставках.

- За знакомство! – сказал мой новый приятель и чокнулся со мной, - меня зовут Миша, можешь называть меня по имени и на «ты», я ещё молодой! – засмеялся он.

- А я – Николай! – назвал я себя, считая неуместным произносить своё турецкое имя.

- Ника, значит! – Можно я буду называть тебя «Ника»? – спросил Миша.

Я знал, что в Грузии Николаев так чаще всего и зовут; правда, чисто по-грузински - «Нико», но культурные обрусевшие грузины так и произносят «Ника». Я пригубил «Салхино» и был поражён его вкусом и запахом. «Салхино» - красное вино ликёрного типа, очень сладкое, такое и не пьют в Грузии. Но его вкус и запах – это сказка, сладкая, душистая сказка! Это нектар, амврозия, наших богов – обязательно попробуйте настоящее «Салхино», если вы ещё не пили его!

От бутылки слегка креплёного «Салхино» приятно закружилась голова, захотелось отдыхать в тени и беседовать с приятным человеком. Воспоминания от Нины исчезли, как будто её и не было.

- Ника, давай пойдём в баню и смоем этот песок, соль, пот и тому подобное. А потом зайдём в ресторан и выпьем. Я тебя приглашаю! – предложил Миша, и я, естественно, согласился. Мы вышли на улицу, Миша остановил машину, мы сели.

- К центральным баням! – сказал Миша водителю.

- Ты был когда-нибудь в этих банях? – спросил Миша, на что я ответил, что ещё ни в каких банях вообще не был и моюсь дома.

Миша рассмеялся и заметил, что бани не только для того, чтобы там мыться. Я не понял, чем ещё можно там заниматься, а водитель громко рассмеялся. Вскоре мы подъехали к незнакомому мне зданию сухумской бани, вышли, и водитель пожелал нам успехов.

В бане Миша уверенно повёл меня куда-то по коридорам, пока мы не пришли к двери с красными плюшевыми портьерами.

- Это «люкс», - сказал мне Миша и подошёл к дежурному в белом халате. Тот поздоровался с Мишей и согласно кивнул на его короткие слова.

- Пошли! – как-то поспешно повёл меня Миша, и мы зашли в номер, где была большая ванна, душ, каменное ложе, видимо для массажа, раздевалка, и маленькая комната отдыха со столом, стульями и койкой. Мы не успели раздеться, как в дверь постучали, и вошёл дежурный в халате, неся в руках поднос с бутылкой того же «Салхино» и парой крупных красивых персиков.

Мы быстро выпили по стаканчику вина и пошли в душевую. Я заметил, что движения у Миши стали какими-то нервными и поспешными, он был серьёзен. Мне же было хорошо и я улыбался.

- Давай, сперва я потру тебе спину, а потом ты мне! – скороговоркой предложил Миша. Мне не очень хотелось мыться с мочалкой, но я согласился. Миша поставил меня к стенке, велел опереться на неё руками, и быстро протёр мне спину мыльной мочалкой.

- Теперь ты меня! – как-то нервно сказал Миша, вручил мне намыленную мочалку, а сам упёрся руками в каменное ложе, и, согнувшись в три погибели, подставил мне спину. Я начал мылить ему спину, подражая его движениям.

- Плечи, плечи! – попросил Миша, и я потянулся мочалкой к его плечам.

Вдруг он неожиданно обхватил меня правой рукой сзади за талию и прижал к себе. Неожиданно я ткнулся «причинным» местом в его ягодицы, и эрекция возникла почти мгновенно. Я пытался отодвинуться назад, но Миша упорно прижимал меня к себе.

Голова моя пошла кругом, но я тут же понял всё. Миша - педик! Как я только сразу не догадался! Так вот о чём говорила и Фаина и Нина! Вот оказывается, моя участь и судьба – педики!

- Нет, шалишь! – подумал я и оттолкнулся от Миши.

Миша обернулся, и я увидел его совершенно безумное лицо.

Ника, Никуша, прошу, не гони, трахни меня, никто никогда не узнает! – Миша лихорадочно пытался схватить меня за «хвостик», но я увёртывался.

- Так ты – гомосексуал? – задал я ему, казалось бы, совершенно ненужный вопрос.

- А как ты думаешь? – нервно сказал Миша, - как Чайковский, Чабукиани, половина всех артистов и даже Ленин. Чем, думаешь, занимался он в шалаше с Зиновьевым? Ничего плохого в этом нет, повторяю, никто не узнает, а я заплачу тебе! Хорошо заплачу!

- Пора сматывать удочки, - подумал я и даже не смыв мыла, стал экстренно одеваться.

Миша с мыльной спиной стал хватать меня за руки и угрожать:

- Сейчас позову дежурного и скажу, что ты хотел меня изнасиловать! Знаешь такую статью – 121-ю – «Мужеложство»? В тюрьме будешь сидеть! – пугал он меня, сам не веря в свои угрозы.

- Дурень ты, Миша! – сознавая своё превосходство в силе, спокойно сказал я ему, - я несовершеннолетний, хотя и выгляжу старше, у меня и паспорта-то нет! Статью назвать? – спросил я его, и, одевшись, вышел из номера. Миша, голый с падающей со спины пеной, стоял неподвижно, как вросший в пол.

В коридоре ко мне подошёл дежурный. Видя мой рассвирепевший вид, он спросил: «Что ничего не вышло?»

- А что должно было выйти? Вы знаете этого человека? – приступился я к нему.

- Кто же в Сухуми не знает Мишку-пидора, небось, он тебя на пляже «снял»? – ответил дежурный, - он почти каждый день приводит нового. Но он богатый и очень опасный человек, если вы поссорились – берегись!

- Молодец я, что не назвал ему фамилии и города, где живу! – подумал я, - наконец, начал умнеть!

Я вышел из бани и поспешил домой. А вечером поезд уже мчал меня в Тбилиси, изрядно поумневшего и набравшегося опыта. Жаль, но марочное «Салхино» я с тех пор пить не могу. Мне теперь кажется, что этот приторный вкус и запах по душе только сексуальным извращенцам.