Снег пошёл внезапно, вопреки всем прогнозам погоды. Когда я выходил на кухню за яйцами, его ещё не было, но низкие тёмные тучи уже нависали над землёй. Очевидцы рассказывают, что снег начался с грома и молний, но мы в амбаре из-за пламенных партийных речей даже грома не услышали.

Я был подготовлен к холодам – кроме телогрейки, которая была насквозь мокрая и никак не могла просохнуть, у меня появилась шикарная длинная чёрная шинель. К ней необыкновенно шли мой широкий пояс из сыромятной кожи с ножовкой-кинжалом в чёрном же чехле, чёрные кирзовые сапоги, и чалма из моего зелёного тбилисского махрового полотенца. В таком одеянии сейчас меня бы задержал первый же постовой, ну а тогда терроризма не было, и я гордо носил мою «форму», уважаемый всеми, как «победитель» Тугая.

Справедливости ради надо бы рассказать, как ко мне попала эта шикарная шинель. Недалеко от нас в сарае располагалась грузинская группа студентов, которая ехала с нами в одном вагоне. И был там студент по фамилии Дадиани, которому я необыкновенно завидовал. Во-первых, потому, что у него была княжеская фамилия, да не простая, а царей мегрельских. Я, правда, убеждал себя, что русский граф по всем показателям старше мифического мегрельского царя, но зависть всё же глодала меня. Во-вторых, потому, что у Дадиани была шикарная чёрная шинель, каковой у меня не было. А в-третьих, у Дадиани были нарды – популярная игра на Кавказе. Он предусмотрительно взял нарды с собой из Тбилиси, и как прекрасный игрок, выигрывал у всех всё, что ему нравилось. Думаю, что и шинель была у него выигранная.

 Я играл в нарды посредственно, и хоть брал иногда у князя их взаймы, чтобы тренироваться, толку от этого не вышло. Для незнакомых с этой игрой, расскажу, в чём состоит её наиболее распространённый вариант. Нарды раскрываются, по обе стороны их садятся игроки, у каждого из которых образуется по два поля – правое и левое. Левое поле – это «дом», куда надо собрать все фишки (обычные шашки), а потом «сбросить» их. Но и ходы и «сброс» фишек подчиняется цифрам на двух игральных костях, которые перед каждым ходом выкидывает игрок. Если ход фишки попадает на единичную фишку противника, то она считается «убитой», и её обязательно надо поставить на поле «дома» противника, чтобы опять же довести до своего «дома». Самое главное – если в доме противника соответствующее гнездо занято его фишками, то поставить «убитую» фишку некуда, и игрок может проиграть даже «марсом».   «Марс» - это очень обидная форма проигрыша «всухую», когда один игрок «сбросил» все свои фишки, а другой – ни одной.

Нарды – не шахматы, там всё зависит от того, какой счёт выбросят кости. «Что делать хорошему игроку в нарды, если вовремя «шаш» не выпадет!» - писал знаменитый грузинский писатель князь Илия Чавчавадзе; он был и прав и нет. Конечно, «шаш», или «шесть» по-нашему, очень нужная, высшая цифра на костях. Особенно ценно, когда выпадают одновременно две шестёрки – «ду шаш». Это очень помогает игроку – он быстро продвигает фишки к своему «дому». Но если есть «убитая» фишка, то нет ничего хуже счёта «ду шаш», потому что шестая лунка в «доме» обычно всегда бывает занятой, хотя бы из-за первоначального построения фишек.  

Ну, а неправ великий писатель в том, что хороший игрок всё равно выиграет у плохого – кости по теории вероятности при большом числе выбросов показывают практически одинаковый счёт обоим игрокам. Повторяю, это если работает теория вероятности, а она может и не работать. И я добился «отмены» теории вероятности, если не в глобальном масштабе, то, по крайней мере, для нард Дадиани.

Я «испортил» кости княжеских нард и сделал их своими агентами. Раскалённым гвоздём я прожёг небольшие дырочки в пластмассовых костях, точно в чёрных точечках, так, чтобы на обратной стороне кости был «шаш» - шесть точек. Обычно на другой стороне кости были две точки -   «ду». В эти дырочки я на клею вставил отрезки железного гвоздика и чёрной краской поставил на них точки. Кости – «агенты» внешне не отличишь от первоначальных «честных» костей. Нужен был лишь сильный магнит, подложенный под нарды, чтобы заставить кости, как по приказу, стать на «ду шаш».

Магнит я выдрал из старого динамика на стене пустующего совхозного клуба. Оставалось прибинтовать этот магнит к своему колену под брюками и отправиться вызывать князя на поединок. Зная мои способности в нардах, князь не захотел даже разговаривать со мной. Тогда я при его группе, сердитой на князя за его постоянные выигрыши, обвинил его в трусости и мошенничестве. Но это не подействовало. Я добавил, что «раскопал» его родословную и нашёл, что его предок был не князь Дадиани, а армянин Дадьян, паспорт которого был специально подчищен. 

- Вах! – вскричал князь и схватился за нож.

 - Вах! – ответил я и успел вынуть ножовку-кинжал чуть пораньше князя. 

Обращаю внимание на то, что восклицание «Вах» - это чисто кавказское слово, и ничего общего не имеет со словом «Бакс», если «Вах» читать латинскими буквами или по-английски. Хотя, что-то в кавказской любви к баксам здесь есть, не без этого!

- Ставлу милион против копейка! – высокомерно сказал князь, «купившись» на мою хитрость.

- Став свой шинел против мой телогрейка! – парировал я князя, выражаясь на понятном ему диалекте.

Он кивнул, мы сели на стулья, нарды поставили на колени, разложили фишки и игра пошла.

Студенты грузинской группы обступили нас кругом, и я с холодком в душе подумал, что будет, если кому-нибудь придёт в голову пощупать меня за колено. Но, во-первых, на Кавказе щупать мужиков за коленки неприлично, а во-вторых – перебинтованная нога указывала на травму, а магнитом, как известно, лечат ушибы. Что кости-то «краплёные» ведь никто не знает!

Кинули первые кости – я подставил князю коленку с магнитом и у него выпал «ду шаш». Бедный, попавшийся на удочку Дадиани, орлом посмотрел на меня, и начал ходить. Он так верил в свою скоротечную победу, что по рассеянности «зевнул» фишку, и я «убил» её. Всё, князь был обречён. Он так и не смог поставить фишку в «дом», потому, что ему выпадал только «ду шаш». Мне же выпадали обычные цифры, я методично заполнил свой «дом» и уже начал сбрасывать фишки.

Кто играет в нарды, тот поймёт, что ситуация складывалась парадоксальная и смехотворная. Меня никто не мог обвинить в том, что я жульничаю, потому, что мне-то выпадали обычные цифры. А князь, как царь Мидас в своём золоте, захлёбывался в своих «ду шашах», не в состоянии выкинуть другие цифры. Я даже набрался такой наглости, что стал обвинять князя в шулерстве: дескать, кости у него «заколдованные», если у него выпадают только «ду шаши», а других – нет. Выиграл я у князя «марсом».  

- Бакс!- вернее «Вах!» - выдохнула группа, и князь швырнул мне шинель. - Реванш! – вскричал он, бледнея.

- Хорошо, - согласился я, только играем на твои нарды. Князю уже было всё равно, на что играть.

На сей раз, я дал ему возможность «выбрасывать» и другие цифры, поселив в нем огонёк надежды, но во время корректировал игру своим «травмированным» коленом, и выиграл с небольшим перевесом.

Уходил я в новой шинели, держа под мышкой нарды с «краплеными» костями.

Реванш! – орал взбешённый князь, удерживаемый под руку товарищами.

- Слушай, князь, ты пока в шашки потренируйся – в нарды тебе ещё играть рано! – усмехался я, - тем более с русским графом. Армянин Дадьян – с русским графом! Невероятная самоуверенность! – я на всякий случай не снимал руки с рукояти моей ножовки, слыша звериный рёв князя.

Придя в амбар, я тут же спрятал «магнитные» кости, а в сельмаге купил другие. Потом я, в знак примирения, принёс нарды с новыми костями князю обратно и предложил сыграть снова. Князь выиграл, я вернул ему нарды с новыми костями и назидательно сказал:

- Я разобрался в твоих прежних костях – они были «заговорены» на «ду шаш». Вот ты и попался сам на этом. Я уничтожил эти нечестные кости и купил тебе новые. Выигрывай мастерством, а не обманом!

С этим гроссмейстерским напутствием я ушёл к себе, гордо неся на плечах «честно» выигранную шинель. Всё это было до снега. А как стал падать снег, случилась трагедия, как раз в этой грузинской группе.

Снег то усиливался, то прекращался, при этом небо прояснялось и сияло солнце. Мы с Максимовым чуть не попались на этом, решив доесть последние дыни у Тугая. Не успели мы отойти метров на двести от амбара, повалил такой снег, что мы опрометью бросились обратно и с трудом нашли свой амбар.

А в грузинской группе получилось хуже. Два студента, сильные ребята, спортсмены – Хабулава и Гонгадзе, в период прояснения пошли в контору за деньгами. Они получили деньги и пошли обратно домой. От конторы до сарая, где они жили, было километров пять. Ребята прошли почти половину пути, как повалил снег. И они стали, как это бывает при отсутствии видимости, ходить по кругу. Снег валил весь день и всю ночь. Наутро на лошадях отправились искать ребят и нашли два замёрзших трупа недалеко от конторы. Одеты они были легко, так как в моменты прояснений, было по-августовски тепло.

Тела ребят отправили в Тбилиси; случаи гибели студентов из Тбилиси были и в соседних отделениях. Прибытие нескольких цинковых гробов с целины в Тбилиси, вызвало панику среди родителей. Они уже готовились выезжать на целину искать нас.

В начале сентября руководству стало понятно, что «битва за урожай» была проиграна. О нас забыли, даже кормить перестали. Мы покупали в сельмаге или у местных еду и выпивку. Дела не было, началось моральное разложение – местные запили по-чёрному, а мы - эпизодически. Мы стали требовать у нашего парторга Тоточава отъезда. Но руководству совхоза было не до нас. Приехал большой начальник (кажется, предсовмина Казахстана Кунаев) раздавать выговора и снимать нерадивое руководство совхоза, которое слепо слушало указания из того же Совмина. «Пал» жертвой «борьбы роковой» и дружок бугая – Тугай.

Но в конце сентября нашли таки возможность отправить домой небольшую группу студентов с нашего амбара, а именно шесть человек. Решили кинуть жребий, кому ехать. «Актив» группы – староста и комсорг, подготовили бумажки по числу ребят, написали там шесть раз «да», а остальные – «нет» («да» - едет; «нет» - понятно), скрутили бумажки в трубочки и положили в шапку. Я, зная честность и принципиальность нашего «актива», не стал участвовать в жеребьёвке. Первыми кинулись к шапке друзья «актива», я почувствовал подвох, но, не зная, где его ожидать, вышел к шапке и потребовал высыпать жребии не стол. «Актив» и его приближенные начали возмущаться. Тогда, я спокойно вынул свою ножовку из чехла и как можно свирепее процедил: «Всех порешу и скажу – так и было!» 

Группе тоже показалось подозрительным поведение «актива» и приближённых, число которых почему-то тоже оказалось равным шести. Я отнял шапку у «держателя» и высыпал бумажки на стол. В глаза бросилось то, что некоторые бумажки были скатаны в ровные трубочки, а некоторые – а именно шесть штук, были согнуты пополам. Развернув согнутые жребии, мы прочли «да», а прямые – «нет».

- Падлы! – закричал я, поддерживаемый большинством группы, - своих же ребят дурите! Сейчас, - и я схватился за ножовку … «Старик» Калашян (он тоже был в «активе») вдруг выскочил вперёд и предложил: 

- Нурбей раскрыл подлог наших нечестных товарищей, он молодец! Пусть сам и предлагает – кому ехать, мы согласимся!

«Старик» был хитрым армянином – все согласно закивали. Я почувствовал огромную ответственность, но отказываться было нельзя – ведь я сам хотел ехать во что бы то ни стало.

- Ну, если вы мне доверяете, то, во-первых, поеду я сам. Доводы нужны? – на всякий случай спросил я, обводя всех глазами.

- Нет, нет, продолжай быстрее! – перебил меня Калашян.

Гога и Руслан поедут – им ещё домой на родину нужно заехать, а это не близко. Юра сильно болеет, у него ревматизм, сами знаете, он может помереть в этой стуже. У Миши отец старый и больной, за ним уход нужен, а он один … Я продолжал обводить глазами ребят и натолкнулся на пронзительный взгляд «старика».

- Тьфу, черт, чуть не забыл! – подумал я и закончил, - ну и «старик» наш – Калашян, трудно ему в его возрасте. Вот шесть кандидатур на отъезд! – подытожил я. Я заметил, как многозначительно обменялся взглядами «старик» и пять его «активных подельщиков». Словесно это можно было выразить так:

 Подельщики: «Что, старый козёл, продал нас за поездку?»

 «Старик»: «Сами вы засранцы, что всё так грязно сделали! Если бы не я – морду вам набили бы!»

Наутро нам выделили двух быков: Цоба и Цобе с санями, на которые мы вшестером сели, свесив ноги вниз. Если нужно было свернуть в одну сторону, погонщик кричал: «Цоб!» и бил палкой одного быка, и тот тянул в свою сторону сильнее. Сани сворачивали. Чтобы свернуть в другую сторону, кричали: «Цобе!» и били другого быка. Дороги до нашего отделения не было, ехать нужно было полем по глубокому снегу. Опытный погонщик должен был довезти нас до центрального отделения, откуда уже грузовиком – некое подобие дороги там уже было – до железнодорожной станции Джаркуль. А там – куда и как сами хотим – без денег, но с комсомольскими путёвками, дающими сомнительное право на бесплатный проезд.

К вечеру мы доехали до центральной, почти отморозив ноги. Там устроились на ночлег в здании конторы, которая на ночь была свободна от сотрудников. Договорились, что утром за нами подъедет грузовик, который должен был остановиться на главной площади центрального отделения. На этой площади находились – сельсовет, магазин, наша контора и большой выгребной деревянный туалет на четыре очка.

Я не зря упомянул о туалете – он, как то ружьё, которое висело на стене в первом акте, а в   четвёртом должно было выстрелить. Итак, вечер – это акт первый; туалет стоит на площади между магазином и нашей конторой. А до утра, или акта четвёртого, осталась ночь, за которую я совершил свой последний подвиг на целине. Какая-то мистическая ненависть к выгребным, да и вообще азиатским туалетам, непроизвольно толкала меня на их истребление.

Спать мы легли в конторе – кто на столе, кто на полу – диванов там не было. Вечером я поинтересовался у «конторщика», размещавшего нас на ночлег, где в конторе туалет. Тот сначала не понял, а потом с улыбкой сообщил, что, как выйдешь из конторы – тут тебе везде и туалет. - Ну, а если хочешь с «шиком» - то иди на площадь вон в те хоромы, - и конторщик указал на уже упомянутый, как оказалось обречённый, туалет. - Только туда ещё, отродясь, кажется, никто не ходил. Для понту его поставили и только!

А ночью мне, как обычно, захотелось по малой нужде. Я взял с собой спички и газеты из конторы, которые свернул в факел для освещения. До туалета я добрался без огня – ярко светила луна. А внутри, сами понимаете, чтобы не свалиться в очко, я запалил факел. Всё прошло планово, и, уходя, я кинул факел вниз, где по моему разумению, должно было находиться негорючее вещество сметанной консистенции.

Утром, выйдя из конторы, мы обнаружили на площади дымящиеся останки памятника деревянного зодчества эпохи освоения целины. Как оказалось, в выгребной яме, вместо, простите, дерьма, был мусор, который загорелся от моего факела. Клянусь, я тогда не хотел этого! Хотя я так ненавижу эти уродливые символы неуважительного отношения к современному человеку, что с удовольствием сжёг бы их все до одного! В германских туалетах мне хочется пить шампанское, а в наших – особенно в южной и восточной глубинке – заложить фугас!

Мы сели на грузовик и к вечеру были уже в Джаркуле на железнодорожной станции. Ожидался поезд на Челябинск, и мы подобрались поближе к путям, чтобы брать его на абордаж. К нашей группе «прибилась» девушка, которая попросила «подсадить» её на челябинский поезд. Народу было много, и все хотели уехать на запад; в данном случае западом был Челябинск.

Девушка была без вещей, даже без сумочки. Узнав, что мы из Грузии, она сказала, что она тоже грузинка, зовут её Линой, даже произнесла несколько слов по-грузински. Объяснить толком, что она делала в Джаркуле и для чего едет в Челябинск, она не могла. Да нам и не нужно было это знать.

«Старик» Калашян кивнул на меня – вот, дескать, у нас главный, к нему и обращайся. Мой «видок» в длинной чёрной шинели, зеленой чалме на голове, и кинжале на поясе поразил её. К тому же я уже оброс чёрной бородой – ни дать, ни взять – абрек! Мы, буквально, прилипли друг к другу, и говорили, говорили – чёрт знает о чём. Помню только, что я ей рассказывал что-то из Куприна, выдавая приключения героя за свои.

Пыхтя и обдавая пассажиров паром и вонючим дымом подошёл поезд до Челябинска. Мы атаковали вагоны; я легко подкинул Лину на высокие ступеньки вагона, и она запорхнула внутрь; за ней взобрался я, за мной – мои попутчики. Кто-то лез прямо в окна. Никаких проводников я в вагоне не видел. Устроились - кто где. Вагон был так называемый «жесткий», это худшая разновидность современного плацкартного вагона. Все стали искать себе «спальные» места – нижние, верхние, третьи, боковые полки, пол, наконец. Нам с Линой не хотелось спать, мы были возбуждены знакомством, разговорами, и вышли туда, где нашим разговорам никто не мешал – в тамбур. Сейчас в тамбур выходят покурить; тогда же курили прямо «на местах», даже в купе, не спрашивая разрешения у попутчиков. Кто постарше, помнит, наверное, известный фильм сороковых годов, где по дороге из Сибири в Москву в международном вагоне встретились главные герои фильма – девушка (кажется, Серова) и военный (кажется, Переверзев). Купе двухместное, она ложится внизу, он – на верхнюю полку и … закуривает папиросу! Дым заполняет всё купе, стелется вниз… И – ничего, никаких скандалов, замечаний и т.п. Хочешь курить – кури, а на всех других наплевать!

Я это говорю к тому, что тамбур на всю ночь оказался свободным, и, наговорившись вволю, мы по обоюдному согласию, приступили к действиям. Какое чудное время - молодость! Не думаешь не только о завтрашнем дне, даже об утре, когда поезд должен был прибыть в Челябинск. А поезд тем временем уже прибывал. Лина зашла в туалет привести себя в порядок, а я лихорадочно теребил «старика» Калашяна, чтобы тот проснулся.

Ведь я-то ещё помнил, что обещал девушке довести её до Тбилиси и жениться на ней. А я даже довезти не мог – денег не было, а комсомольская путёвка была только на меня. Тем более жениться, ибо в Тбилиси у меня уже была невеста. Да и Лина утром показалась мне отнюдь не столь привлекательной, как ночью – длинный нос, бледная вся, круги под глазами.

- Калаш, а Калаш, - толкаю я в бок «старика», - нужен твой совет! Влип я, кажется, с девкой-то, трахнулись мы, обещал жениться на ней, дал слова джигита … Я никогда не слыхал более весёлого смеха «старика», чем в то утро. Вдоволь насмеявшись, он сказал:

- Держись, как ни в чём ни бывало, она же в Челябинск едет, значит есть к кому. А я тебя отзову от неё, вроде за билетами, а там ищи-свищи! Между прочим, я тебя считал поумнее, отличник всё-таки! - добавил «старик».

Моя пассия вышла из туалета, мы стали ждать прибытия в Челябинск. Моросил дождик, утро было хмурое. Наконец, показался вокзал, паровоз засвистел и остановился. Все стали выходить. Вышли и мы, поёживаясь от холода и недосыпу, собрались группкой и стали решать, что делать дальше.

        - Надо брать билеты, - деловито сказал «старик» - деньги и документы у старшего, - он кивнул на меня, - иди в кассу, или пойдём вместе, - исправился он, а вы – обратился он к остальным – побудьте с девушкой, мы придём к вам!

«Старик» взял меня под руку и быстро повёл куда-то. Я только успел обернуться и посмотреть на мою «невесту». Она, казалось, поняла всё и смотрела на меня устало и отчуждённо. Я чуть не вырвал руку и не рванулся обратно. Но «старик» ещё сильнее сжал мой локоть и твёрдо повёл вперёд, добавив по-армянски: «Гна!» (Иди!).

«Старик» отвёл меня в какой-то сквер, как будто знал Челябинск наизусть, посадил на скамейку и приказал: «Жди!», после чего быстро ушёл.

Мне было тошно – и от своего поступка, и от бессоной ночи; вскоре я заснул сидя на этой же скамейке. Проснулся я от толчков в бок; ребята уже сидели рядом со мной, а «старик» протягивал мне бутылку пива и плавленный сырок:

- Съешь, а то похудеешь! – со смехом проговорил он.

Я печально взял то, что мне дали, но в рот ничего не лезло. Положение усугубил Гога.

- Ну и хорёк же ты, Нурбей! – в сердцах сказал он, - девушка плакала, когда узнала, что ты сбежал от неё.

- Как, неужели, вы сказали ей всё! – картинно возмутился я.

- А ты как думаешь, мы за твои поступки отвечать будем? Жди своего любимого, он обязательно придёт и заберёт тебя? Так что ли? – распалился Гога.

Да нет, всё произошло самым лучшим для неё образом! – рассудительно сказал Юра. – Куда ехала она – в Челябинск? Вот и доехала! Не будь нас, она так бы и куковала в Джаркуле. Теперь представьте себе, что Нурбей взял бы её с собой и так далее. Есть ли что-нибудь худшее, чем довериться этому человеку, зависеть от него? Да это же необузданный, непредсказуемый тип! Она ещё легко отделалась!

Я уже схватился за рукоять ножовки, как положение спас «старик».

- Успокойся, я сказал ей, что у нас нет денег на её билет, что мы едем по комсомольским путёвкам, что тебе стыдно было признаться ей в этом. В Челябинске её дом и отец с матерью. В Джаркуль она попала с таким же, как ты, хахелем, который обещал ей золотые горы и бросил. А в Челябинске она будет ждать твоего письма на Главпочтамт до востребования. Ты же знаешь её имя, отчество и фамилию? Вот и вызовешь её к себе в Тбилиси и денег вышлешь на дорогу. Я сказал ей, что ты из очень богатой семьи …

Я только качал головой, и слёзы капали на сырок, на горлышко бутылки. И я решил, что больше никогда, никогда не буду поступать с женщинами так подло и так жестоко. Я, кажется, даже поверил в то, что так оно и будет. Знал бы глупый студент, на какие изощрённые подлости и жестокости к женщине, не к мимолётной знакомой, а к самому близкому человеку – жене, решится он, будучи уже умудрённым и образованным человеком, доктором наук, профессором. Причём к самой молодой, самой беззащитной и самой любящей из всех трёх жён, бывших в его жизни …

Знал бы – не уехал из Челябинска, а лёг бы прямо на вокзале на рельсы и дал пыхтящему и вонючему паровозу медленно переехать себя – жестокое и необузданное животное кавказской национальности!

Но студент-отличник вместе с товарищами благополучно доехал до Сталинграда, денёк погулял там, добрался затем до Сочи, понежился там на пляже. При этом попросил товарищей изрисовать его тело химическим карандашом на манер наколок - татуировок: «Целина», «Не забуду целину», «Привет комбайнёрам!», снабдив эти надписи рисунками солнца, восходящего над целиной, комбайна и копны сена в стороне. Так изрисованный и прибыл студент в свой родной Тбилиси, который встретил его, как героя.

А вскоре прибыли и именные благодарственные грамоты от ЦК Комсомола Казахстана за самоотверженную помощь в уборке богатого целинного урожая! Какую помощь, в какой уборке, какого урожая? Ведь не было ни одного, ни другого, ни третьего! А как же обещание управляющего выгнать меня из института?

      Так, где ж угрозы Тугая?

      Спросите вы у бугая!

 

Прощай целина. Прощай летняя школа лицемерия, обмана, опасностей, лжи, ханжества, вражды, жестокости, выживания, помощи и земной любви! Спасибо за науку, но больше я туда не хочу!

 

     

Главной задачей по приезду домой я считал сгонку веса и вхождение в спортивную форму. Как я уже говорил, на целине я прибавил около 25 килограммов, но не мышц, а чистого (сомневаюсь, что чистого, наверное, в смеси с соломой и половой!) жира. Около 10 килограммов ушло за последние голодные дни, когда нас перестали кормить, и утомительную, безденежную дорогу. В Тбилиси я прибыл около 75 килограммов весом. Жим сохранился, я легко жал на тренировках 110 килограммов, но это было хорошим результатом для моего прежнего, а не настоящего веса. А рывок и толчок я почти позабыл. Техника забывается быстро! Только к весне я довёл свой вес до 62-63 килограммов, когда можно было оперативно согнать вес до полулёгкого – 60 килограмм. Это было достигнуто и диетой (попросту голодовкой) и постоянными встречами и времяпрепровождением с моей, как я считал невестой, Лилей.

Она не скрывала, что у неё был молодой человек, который считался её женихом, хотя отношения у них были вполне платонические. Но Лиля любила его, а гуляла со мной, видимо, только потому, что видеться с ним она могла редко. Парень этот был старше Лили, учился и работал, в общем, был занят делами. Когда же я стал настаивать на определённости с её стороны, она переговорила с женихом об их будущем. Он не отрицал, что видит своё будущее с ней, но пояснил, что жениться сможет только по окончании института, когда он будет достаточно хорошо зарабатывать и иметь квартиру. Вообще, это – взвешенный и современный подход к данной проблеме, но где тогда, чёрт возьми, любовь?

Хуже, когда есть любовь (или её суррогат – страсть), но нет ничего другого – ни денег, ни положения, ни своей квартиры. Это я говорю о себе. И совсем плохо, когда нет любви (и даже её суррогата), и ничего из перечисленного другого, а есть только желание не остаться «в девках». Лиля была на три года старше меня, а тут её немедленно берёт замуж, пока ещё студент, но перспективный – отличник, спортсмен.

Теперь я понимаю, что поступил скоропалительно, главным образом, сбил её с толку. Для чего была эта официальная женитьба, когда встречаться и даже жить вместе, вполне можно было и без этого. Она сама мне об этом говорила, правда гораздо позже.

Одним словом, поговорила она со своим женихом, а на следующее утро сообщила мне, что замуж за меня пойти согласна. Мы решили пожениться в марте. Нужно было познакомить родителей и тому подобное.

Раньше среди студентов добровольно-принудительно распространяли лотерейные билеты. Шутки ради нам на двоих дали один билет – вроде, почти семья. И на этот билет выпал выигрыш – 30 рублей. Мы решили романтически зарыть эти деньги в землю и откопать в день женитьбы, чтобы купить шампанское.

Я заготовил специальную свинцовую капсулу, куда мы должны были поместить деньги и зарыть в любимом нашем парке физкультурника (помните прогулку с девочкой – Сашей?). Деньги были у Лили, капсула у меня. Но когда я в назначенный день мы встретились у парка физкультурника, Лиля передала мне не 30 рублей – точную сумму выигрыша, а 29 рублей 80 копеек. Оказывается, она разменяла эти деньги, чтобы заплатить за трамвай.

Я был совершенно обескуражен этим поступком. Разменять заветную сумму ради билета на трамвай? Да я лучше не сел бы в этот трамвай, а пошёл бы пешком, или проехал бы без билета, или взял бы с собой ещё денег, не сошёлся же мир на этих тридцати рублях? Но она поступила именно так, и мы поместили в капсулу эти 29 рублей и 80 копеек и зарыли в определённом месте (два шага от дуба и три шага от платана).

В марте мы пошли в ЗАГС нашего района, чтобы подать заявление. В этот ЗАГС нужно было пройти через двор, подняться по винтовой железной лестнице, на которой через одну не хватало ступенек. Над жилым домом на мансарде в двух обшарпанных комнатах размещался ЗАГС. В одной из комнатушек сидела злющая тётка, которая выискивала различные причины, по которым нельзя было расписать новобрачных. В другой каморке стояла длинная скамья перед столом, причём мебель была, как в тюрьме, прибита к полу. На стенах висели образцы заявлений на заключение брака, на его расторжение, на что-то ещё, причём все эти образцы, как и стены, были сплошь исписаны грязными ругательствами и разрисованы иллюстрациями на соответствующую тему. На столе стояла привинченная к нему чернильница, заполненная дохлыми мухами, и перьевая ручка, привязанная к столу цепочкой от смывного бачка унитаза.

Мы заполнили заявления, тётка брезгливо взяла его и придирчиво осмотрела. Ошибок, вроде, не было.

Приходите через два, нет через три неделя! – не глядя в глаза, злобно проворчала тётка. Я положил пятидесятирублёвку в мой паспорт и подал ей оба документа. Тётка уже более охотно взяла паспорта, стряхнула купюру в ящик стола и поставила печати в паспорта. Нам же велела расписаться в амбарной книге в местах, где она поставила «птичку». Поздравления, наверное, стоили дороже, поэтому делать этого она не стала.          

Всё, мы муж и жена! Мы, проваливаясь в выбитые ступеньки, быстро сбежали вниз и помчались в институт на тренировки – мы уже опаздывали на них. У меня тренировка не пошла, я скомкал её и стал ждать, теперь уже жену. Лиля протренировалась нужное время, мы встретились и пошли в парк физкультурника откапывать наш клад.

Уже вечерело. Мы шныряли между деревьями, которые за прошедшие два месяца сильно изменились. Я тыкал перочинным ножом в условленное место, но капсулы не находил. «Неужели кто-то вырыл?» - мелькнула, было, мысль, но тут нож наткнулся на мягкий свинец. Я вынул капсулу, стряхнул с неё землю и мы пошли на выход из парка. Слава парка физкультурника была всё той же, и кучки вуайеристов так и шныряли в поисках влюблённых парочек, чтобы поонанировать всласть. Но мы не дали им повода заниматься своим извращением. Один из них так и остался недовольно стоять с выпростанным «хвостиком», пока я, проходя мимо, не поддал его под зад ногой. 

Мы вышли на проспект Плеханова и стали искать по магазинам шампанское. Сейчас странно это слышать, но шампанское надо было искать в Грузии – стране вина! И нашли мы только красное шампанское, которое не пили до этого никогда. Забегая вперёд, почти на двадцать лет, скажу, что второй раз я встретил в жизни красное шампанское в ресторане в Курске, где мы с Лилей «отмечали» наш развод. Не нашлось в ресторане никакого шампанского, кроме красного. Она даже ахнула – надо же - женитьба с красным и развод – с красным! 

Но пока был только брак, о разводе и мысли не было, мы строили планы на будущее. Первое – мы оба должны учиться только на отлично, чтобы получать повышенную стипендию, иначе мне пришлось бы уйти на вечернюю форму обучения и работать.

Второе – через год Лиля должна была выполнить мастера по гимнастике, изучить, кроме немецкого, и английский язык.

Третье – я должен был-таки побить мировой рекорд в жиме и стать чемпионом Грузии в троеборье.

Четвёртое – тут же после окончания ВУЗа вместе поступить в аспирантуру. Дети в эти планы не входили, так как они могли нарушить всё задуманное.

Лиля стала жить у меня в коммунальной квартире, хотя у её родителей был собственный дом. Но они не любили меня, так как справедливо считали, что я расстроил её брак с женихом, которого они уважали.

Но правильно говорят: человек предполагает, а Господь располагает!

Планы наши стали накрываться один за другим. Лиля не смогла больше заниматься спортом, так как забеременела. Я не смог даже повторить мастера, так как меня засосали семейные дела. Лилю не интересовали мои научные и изобретательские планы. Она засыпала, когда я начинал читать ей вечером моего любимого «Фауста». Одно удалось – училась она отлично, хотя для этого мне пришлось сидеть с ней как репетитору и чертить за неё проекты.

Летом я должен был поехать на соревнования в Москву на Всесоюзную спартакиаду профсоюзов. Сборы проводились в курортных местах Грузии, но я поехал непосредственно в Москву, «пробивать» свои изобретения.

 

 

Удивительно, но изобретать я начал в ненавистной мне области – табакокурительной. Я уже говорил, что покуривал опий в детстве, но позже любое курение вызывало у меня только боль в горле и кашель. Питьё – другое дело! И если бы напротив нашего дома в Тбилиси был бы ликёро-водочный завод, то я, безусловно, занялся бы изобретательством на этом заводе. Но напротив дома была Тбилисская табачная фабрика № 2, и там работал мой приятель Гурам. Находилась же эта фабрика на улице со странным названием. Странность эта заключалась в фамилии человека, кажется музыканта, именем которого называлась улица.

Грузинские фамилии иногда бывают, мягко говоря, непривычны (чуть не сказал «неприличны»!) для нашего слуха. Чего стоят, например, такие «перлы», как Сирадзе, Касрадзе, Херхеулидзе, Блиадзе, Иобашвили … Мой знакомый по фамилии Хухуни защищал кандидатскую диссертацию в России, так женщина – учёный секретарь, отказалась публично произносить эту фамилию.

Мой дедушка, великорусский шовинист граф Егоров Александр Тарасович даже анекдот придумал на эту тему. Дескать, генерал (конечно, в русской «дореволюционной» армии) производит осмотр прибывших из Грузии солдат. А есть в Грузии район Рача, где особенно много «неприлично» звучащих фамилий. Так этот генерал спрашивает фамилии у солдат, призванных из Рачи, а те отвечают: «Сирадзе, Касрадзе, Насрадзе» и в том же роде. Генерал в смущении восклицает: «Братцы, кто ж вы такие?» А солдаты хором отвечают: «Мы с Рачи, ваше превосходительство!» Естественно, дедушка это «с Рачи» произносил слитно, как, видимо, это делали и те солдаты …

Но грузины говорят, что и иностранные фамилии на грузинском тоже иногда звучат не лучше. Например, известной киноактрисе Лючии Бозе было отказано в визите в Грузию, по причине того, что её фамилия звучала как: «Лючия Проститутка» . Просто и без обиняков. Моя подруга по фамилии «Бзикина», перезжая из Сибири, где она жила, в Грузию, исправила свою фамилию на «Бозикина». Она считала, что так будет благозвучнее, чтобы не говорили, что она с «бзиком» в голове. А получилась фамилия и вовсе неприличная: что-то вроде «Проституткина». Пришлось снова менять на Бзикину, что по-грузински звучит очень даже симпатично: «Пчёлкина».

Так вот, возвращаясь к названию улицы, на которой находилась Тбилисская табачная фабрика №2, можно сказать, что оно происходило из дважды неприличной фамилии. Первая часть этой фамилии означала «Хвостик» на еврейском. Вторая – перевод первой части на русский, а третья – что носитель фамилии – сын первых двух частей. И фамилия эта звучит, простите, так: «Поцхерашвили»!

Раньше в моде были папиросы – «Казбек», «Дукат», «Курортные», «Друг», любимые сталинские «Герцеговина Флор». Только сам Сталин папирос не курил – он высыпал табак из папиросы себе в трубку, а уж потом курил ее. Но высыпать табак из папиросы легко, а вот засунуть его в тончайшую гильзу папиросы – попробуйте! Для этого использовались старые «заграничные» станки системы «Элинсон».

    Приготовить сигареты – пара пустяков. С этим легко справлялись и наши советские станки МГ и ЛГ (Московский Гильзовый и Ленинградский Гильзовый). Идёт длинная лента из папиросной бумаги, по дороге засыпается табаком, сворачивается, смазывается клеем, калибруется и разрезается на «колбаски». Сигареты вылетали из станка, как пули из автомата.

А вот с папиросами дело было сложнее. Сперва сворачивалась гильза определённой длины из папиросной бумаги. Края бумаги завальцовывались, заметьте, без капли клея! Затем с одного края гильзы железные «пальцы» станка засовывали мундштук из плотной бумаги, что было несложно. Но с другого края нужно было железными же пальцами засунуть порцию табака в нежнейшую, буквально воздушную гильзу. Это часто не получалось – или гильза была чуть неровной, или за неё задевали кусочки табака, торчащие из железных «пальцев», но гильза сминалась, и машина бестолково тыкала порции табака в смятые папиросы. «Каша» из смятой бумаги и табака всё нарастала и, если станок не остановить, нежные «пальцы» ломались, что часто и случалось.

Местный умелец изготовил, наконец, «останов», который, как только очередная папироса не поступала в бункер, выключал станок. Но так станок выключался буквально каждую минуту – единичный брак бывал часто, а после него машина вполне могла работать нормально. Вот если четыре-пять папирос подряд сминались, то тогда уж точно наступал «затор» и станок мог сломаться. Но остановить станок на четвёртой-пятой бракованной папиросе не мог никакой «останов».

Так или иначе, главным образом стараниями Гурама, руководство фабрики узнало, что в соседнем доме живёт грузинский «Кулибин», который мог бы помочь делу. Меня привели на фабрику, показали сценки, когда станок, как дурной работник, суёт табак в смятую папиросу. Показали и существующий «останов» - как только папироса не появлялась в лотке, щуп «останова» проваливался и замыкал контакт. Станок останавливался. Вопрос состоял лишь в том, чтобы щуп замыкал контакт не на первой же, а допустим, на четвёртой бракованной папиросе.

Решение пришло сразу же – здесь нужен «замедлитель». Если щуп будет «проваливаться» не в воздухе, как сейчас, а, допустим, в густом масле, то он отключит станок не сразу, а секунды через четыре. Если же за это время пойдут снова целые, твёрдые папиросы, щуп снова поднимется на прежнюю высоту, и станок будет продолжать работать.

Составить эскизы и изготовить новый «останов» было делом одного дня. И что ж, «останов» с первого же раза сработал, руководство было счастливо. Наградить меня, хоть чем нибудь, они, правда, забыли. Но я наградил сам себя – подал заявку на изобретение и написал статью в журнал «Табак». Красивый был такой журнал, издавался в Москве в районе Курского вокзала. Первый опыт изобретательской и журналистской работы оказался удачным – авторское свидетельство (это тогда было вместо патента) выдали, статью – опубликовали.

Но с «остановом» стали твориться чудеса. Он то самостоятельно соскакивал со станка, то гнулся, а то и вовсе ломался, как от ударов молотка. Мастера цеха подходили ко мне и с явной угрозой предупреждали: «Снимай свой «останов», он мешает нам работать! И, лучше будет, перестань ходить к нам на фабрику совсем!». Я не мог понять, в чём дело. Ведь «останов» экономит время, бумагу, табак …

Ситуацию разъяснил мне начальник производства – мудрый человек Соломон Давидович. Он пригласил меня к себе в кабинет, усадил на диван и ласково спросил:

- Ты кушать хочешь?       

Я в данный момент есть не хотел, да и вообще лакейское словечко «кушать» мне было противно и вызывало тошноту, поэтому я покачал головой.

- А наши мастера и рабочие хотят кушать! Если станки будут всё время работать, не будет брака, то не будет оставаться табак, который, по инструкции должен выбрасываться. А его не выбрасывают, его собирают и после работы из него делают неучтённые папиросы! Гаиге? («Понял?») – по-грузински закончил мудрый Соломон, - А потом выносят под одеждой и продают перекупщикам по-дешёвке. Рублей двести в день имеют. А так – восемьсот рублей в месяц. Разницу чувствуешь? Поэтому твой «останов» им поперёк горла. Если будешь настаивать и жаловаться директору – поймают тебя на улице и побьют!

Я пошевелил мускулами. Соломон понял меня и горько усмехнулся.

Ты плохо знаешь жизнь, хмацвило! («Юноша»). Особенно нашу жизнь, кавказскую! 

Мудрый Соломон был на сто процентов прав. Кое-что я узнал «за жизнь» на улице, а про кавказскую жизнь мне ещё предстояло узнать. Я решил не лезть на рожон и снять ещё не разбитые «остановы». У меня была задумка предложить их на табачные фабрики Москвы, где мастера должны быть честнее тбилисских.

Когда я в цеху снимал «остановы», мастера участливо помогали мне. Завернули штук пять «остановов» в газету, а один из мастеров даже помог вынести их за проходную. Провожали меня с таким почётом, как какого-нибудь инструктора райкома партии. Уже на улице мастер пожал мне руку и виновато сказал:

Извини дорогой, что так получилось, но кушать все хотят: и мы – мастера, и рабочие, и Соломон, и даже этот «зверь» в проходной! А директору лишь бы отчитаться за снижение брака, что он в жизни понимает!

Больше я на табачную фабрику № 2 , что на улице Поцхерашвили, не ходил.

А второе изобретение я сделал прямо на лекции по землеройным машинам. Есть такая землеройная машина – скрепер. В Америке такими выполняют почти половину всех земляных работ (у нас больше предпочитают экскаватор). Наш лектор Картвелишвили (у него фамилия грузинская, но всю жизнь он прожил в России) чётко и недвусмысленно рассказывал, что когда скрепер набирает в свой громадный ковш грунт, ему не хватает силы своего «родного» тягача. Тогда зовут на помощь особые трактора-«толкачи», которые и подталкивают скрепер сзади, чтобы тот набрал полный ковш. Эти толкачи работают меньше минуты, а вынуждены стоять и ждать своей очереди по полчаса. Невыгодно. 

- Это не от хорошей жизни! – подытожил Картвелишивили, - но другого пока никто не придумал.

На первой же перемене я подошёл к лектору и спросил:

- Юрий Лаврентьевич, а если на заднюю ось скрепера поставить маховик и разогнать его во время холостого пробега, то во время копания – а это меньше минуты – он даст на задние колёса такую тягу, что вполне заменит толкачи!

Картвелишвили мигом «схватил» идею и тут же предложил:

После лекции зайди, я помогу составить заявку на изобретение!

Подобный опыт у меня уже был с «остановом» и заявку мы составили быстро.

Пару слов о Юрии Лаврентьевиче Картвелишвили. Это сын знаменитого Лаврентьева – Лаврентия Картвелишвили – советского «хозяина» Дальнего Востока 20-х годов, конечно же, репрессированого. Несмотря на это, Юрий Лаврентьевич уважал Сталина и ненавидел Хрущёва. Как здесь не вспомнить эпизод, когда Хрущёв спросил писателя Шолохова: «Неужели вы не признаёте, что был культ личности?» На что великий писатель ответил: «Была Личность, был и её культ!» - Хрущёв понял, что он сам не личность, и обиделся.

Но, несмотря на помощь сына такого великого человека и талантливого учёного, на заявку пришёл отказ – дескать, головной институт «ВНИИСтройдормаш» не считает предложение полезным.

Иногда надо людям отказывать! Я сейчас не представляю себе свою жизнь, если бы не этот отказ. Он помог мне приобрести друзей на всю жизнь. В том же «ВНИИСтройдормаше», других институтах, общежитиях. Он помог мне поступить в аспирантуру, он дал мне ярости бороться с противниками. Даже любимых женщин на долгие годы, помог мне найти этот отказ. И то, что я сейчас живу и работаю в Москве – этим тоже я обязан этому отказу!

Люди, не бойтесь получать отказ! Если, конечно, это не отказ в помиловании от смертной казни!

 

      Знакомство с Москвой

 

Я впервые побывал в Москве в 1952 году. Мама меня привезла по своему бесплатному железнодорожному билету. Нам повезло – мой дядя Георгий был дома, и «приютил» нас на несколько дней. Москва поразила меня своими большими домами, вечно спешащими людьми, магазинами, в которых всегда всё было. 

Мама повела меня и в Мавзолей. Я не представлял себе, что увижу внутри этого загадочного здания, но что зрелище будет столь неприятным, я не мог себе вообразить. Под стеклянным колпаком лежало в неестественной, бессильной позе жалкое мёртвое тело. И это – Ленин? Великий, вечно живой, гениальный? Нет, лучше бы я не ходил в Мавзолей, неприятный осадок остался на всю жизнь.

Хотел я позже посмотреть и на Сталина, когда он тоже был в Мавзолее, но что-то удержало меня. И сейчас в моём представлении Ленин – это то, что я увидел в Мавзолее, а Сталин – хоть и немного неуклюжий, но живой, такой, каким я видел его рядом с собой на вокзале, а потом в саду дворца Наместника в Тбилиси.  

Дядя подарил мне купленный в магазине «Юный техник» электрический трансформатор, чему я был безумно счастлив. В Тбилиси такого не продавали, и я провёл много интересных опытов по электричеству, благодаря моей поездке в Москву.

Вторая поездка в Москву была менее удачной. Мама ни с кем не согласовала свой выезд, и летом 1954 года никого из родственников в Москве не оказалось. К тому же, на мою беду ещё в самом начале пути в Сурамском тоннеле, разделяющем Восточную и Западную Грузию, мне в глаза попала угольная пыль или сажа с паровоза. Я, конечно же, в тоннеле открыл окно вагона и решил посмотреть, что впереди. А впереди были дым, копоть и сажа. Попытки промыть глаза водой из-под крана в туалете поезда привели к сильному воспалению, и при подъезде к Москве веки у меня слиплись, и я практически ослеп. Мама купила в аптеке раствор сулемы (сильнейшего яда, между прочим!) и промывала мне глаза.

 Гостиницы Москвы летом были переполнены, да и денег у мамы - кот наплакал, так что переночевали мы на вокзале на скамейках. Хуже всего было утром, когда надо было бежать в туалет, а я ничего не видел. В женский зайти вместе с мамой уже возраст не позволял. Как вышел я из этого положения сейчас не помню, наверное, так же как в детском саду или начальной школе. Мама со слепым ребёнком нашла адрес общежития МИИТа – железнодорожного ВУЗа, и нас туда пристроили, благо студенты были на каникулах.

Мы не очень умели пользоваться раствором сулемы, но пробовали, немного оторвав веки, заливать раствор в глаза. Боль была ещё та, но позже врач-окулист сказал, что хорошо хоть то, что меня не заставили эту сулему пить. Тогда глаза можно было бы и не лечить.

Для меня оказалось очень полезным то, что я, во-первых, узнал, что в МИИТе есть большое общежитие, а во-вторых, то, что туда можно устроиться. И вот, когда я вместо сборов с тренировками в Боржоми и Бакуриани летом 1959 года самостоятельно приехал в Москву, эти знания мне пригодились. Правда, не в первый день.

Приехал я налегке. В портфеле – материалы заявки, пять экземпляров «останова» для табачных машин. А также - бритва, мыло, зубная щётка и разные мелочи, в том числе, пара бутылочек чачи. Ещё в Тбилиси, предчувствуя трудности, я купил, модные в то время, нейлоновые трусы, майку, носки и рубашку. Их, если постирать, то можно встряхнуть, как следует, и надевать. Ни сушить, ни гладить их не надо было.

Сразу же после прибытия поезда, я, узнав в справочном бюро адрес ВНИИСтройдормаша, направился туда. Можно только себе представить все мытарства с пропусками, переговорами в канцеляриях и т. д., прежде, чем я нашёл эксперта, давшего отрицательный отзыв по моей заявке – Якова Иосифовича Немировского. Мужчина пенсионного возраста в очках для глухих (а был он действительно совершенно глухим человеком!), усадил меня за стол и сел рядом.

Первые же его вопросы и мои ответы поставили бедного Якова Иосифовича в тупик. Он доверительно наклонился к моему уху, как будто глухим был я, а не он, и виновато улыбнувшись, сказал:

- Видите ли, если мы дадим положительный отзыв, то министерство обяжет нас разрабатывать вашу машину. А это нам надо? 

- Почему же не надо? – удивился я, - ведь эта машина не потребует толкачей, она же будет производительней, да и разработка грунта станет дешевле!

Яков Иосифович изобразил в ответ на мои слова такую сложную гримасу на лице, что я тогда не понял её смысла. Сейчас я уже понимаю смысл этой гримасы, и означала она в устах Якова Иосифовича примерно вот что:

- Молодой человек, с какого острова вы прибыли, кому нужна ваша производительность и стоимость разработки? Всё это – халоимес («мечты», «сны» - на идиш). А есть жизнь, план работ нашего института, фонд зарплаты, отчётность руководства и т.д., и т.п. Шли бы вы …, или ехали бы себе домой на Кавказ есть фрукты и пить вино, и не морочили бы головы русским людям …

Вот какие сложные мысли изобразил Яков Иосифович своей мимикой, но расшифровывать её он мне не стал, чувствуя, что я могу пойти жаловаться, как угодно высоко. Он только переменил свою мимику, на благожелательную и, опять же, наклонившись к моему уху, прошептал:

- Приходите завтра (о, как я ожидал услышать эти слова!), и я вас познакомлю с очень умным специалистом, кандидатом наук (и Немировский, уважительно поднял вверх палец!) Вайнштейном Борисом Михайловичем, он-то уж разберётся в вашем изобретении. А что мы – простые инженеры, - и Яков Иосифович изобразил выражение лица «бедного еврейчика».

 Я вышел из ВНИИСтройдормаша часов в шесть вечера, купил в магазине бутылку кефира, плавленый сырок и булочку, называемую тогда «калорийкой». Дёшево пообедав, я помыл и сдал бутылку в магазин, а потом решил, что искать общежитие уже поздно и первый день можно переночевать и на вокзале. Я пешком дошёл до Крымского моста, перешёл его и заглянул в Парк Горького. Там было шумно и весело. Дойдя до летнего кинотеатра, я устроился так, что мне был виден весь экран и бесплатно просмотрел какое-то кино.  

      Потом уже, когда людей стали выпроваживать на выход из парка, вышел к Калужской площади, сел на станцию метро «Калужская» (теперь «Октябрьская») и доехал по кольцу до «Курской». Но там было такое столпотворение, что найти свободную скамейку не представлялось возможным. Расспросив людей, я установил, что самые малолюдные вокзалы Москвы – Рижский, Савёловский и Павелецкий. До Савёловского вокзала, добраться тогда на метро было нельзя. До Рижского вокзала нужно делать пересадку, а до Павелецкого – всего две остановки по кольцу.

Действительно, Павелецкий вокзал оказался малолюдным, но совсем свободных скамеек не было. На каких-то скамейках спали по-двое, а не других – по-одному. Я критически осмотрел скамейки и решил прикорнуть на той, где уже спала полная женщина непонятных лет – лицо она закрыла косынкой. Женщина была невысокой и занимала немного места в длину.

Я сперва присел, потом прилёг, подложив портфель под голову. Железные «остановы» больно «кусались» даже через портфель. Сильно мешал свет в зале ожидания. Но постепенно усталость взяла своё, и я заснул. Проснулся я часов в шесть, вставать было ещё рано, и я вожделенно взглянул на полные ноги моей соседки, решив хоть на часок прилечь на что-нибудь мягкое. Пододвинувшись к полной даме, я осторожно положил голову ей на голень вытянутой в мою сторону ноги. Но голова моя упёрлась во что-то твёрдое. Не поверив первому впечатлению, я несколько раз ткнулся головой о голень женщины, но она, о ужас, была твёрдой, как бревно. Сон прошёл мгновенно, я присел и костяшками пальцев постучал по дамской ножке. Звук был такой, словно я стучу по деревянной трубе. Я в страхе поднял глаза на голову женщины и увидел, что она, проснулась, и, откинув косынку, с любопытством наблюдает за моими действиями.   

- Что, хотел поспать на мягком, милок? - добродушно спросила женщина лет пятидесяти, - протез там у меня, нету левой ноги, понимаешь! Если хочешь, я повернусь, можешь прилечь на правую, она настоящая, мягкая!

Я вскочил на ноги и стал благодарить, отказываясь и извиняясь. Женщина поняла, что я здорово испугался, вздохнула, и снова накрыла лицо косынкой. Я пошёл в туалет стирать и трусить своё нейлоновое бельё. Потом побрился, стоя в трусах, которы