Депортация.

3. Малик Секар, репортер «Pacific social news».


… Реактивный гидроплан военного образца садился на такой скорости, что у зрителей возникли серьезные опасения сначала – за судьбу репортера, а затем, за судьбу своего пирса, который тяжелая машина чуть не снесла при торможении. Тем не менее, ничего особенного не произошло, поплавки только слегка шаркнули по настилу, и из кабины почти тут же выпрыгнул молодой спортивного вида парень, вероятно индонезиец, лет 30, если не меньше. Он сразу улучшил мнение Иржи о репортерах, поскольку притащил большущий фруктовый торт.
- Извините, что на ночь глядя, - сказал он, пожимая руку Грендалю, - я подумал, вдруг у вас нет ничего к чаю и...
- Хорошо же вы обо мне думаете, - перебила Лайша.
- Простите…
- Ерунда, я пошутила, - снова перебила она, - берите свое служебное барахло и садитесь за стол. Водки хотите, сен Секар?

Секар глянул на одиноко стоящую в углу стола полупустую рюмку и кивнул.
- Немножко. Если очаровательная сен Лайша составит…
- Составлю, - фыркнула она, доставая еще две рюмки, - сколько стоит та зверская штука, на которой вы прилетели?
- Не знаю, это служебная, - ответил он, водружая на стол торт, ноутбук и небольшую видеокамеру, - редакция купила ее у морской патрульной службы, когда те обновляли матчасть. Для патруля она устаревшая, а для прессы нормально.

Иржи, тем временем, по-хозяйски подвинул торт поближе к себе.
- Смотри, не обожрись, - предупредил Грендаль, и, повернувшись к репортеру, сделал серьезное лицо, - я готов, сен Секар. Поехали?.. А что вы такое уже стучите?
- Introduction, first impression - сообщил тот, с невероятной скоростью шлепая пальцами по клавиатуре, - так обычно делают, если беседа проходит в домашней обстановке… А кто вы по профессии, сен Влков?
- Я закончил колледж по автоматизированной бытовой технике, а вторая специальность – техническая экспресс-диагностика. По работе решаю проблемы потребителей со всякими генераторами, компьютерами, холодильниками, микроволновками, и прочим в этом роде.
- Ваша профессия помогает в деятельности судьи?
- Как сказать. С одной стороны – да, опыт работы с рассерженными людьми и все такое. С другой стороны, из-за этого коллегия и выбрала меня, чтобы ехать в этот долбанный… В смысле…
- Я понял куда, - сказал Секар, - продолжайте, это очень интересно.
- Ничего интересного. Всех трех экспертов по социальному регулированию отклонили. Ашура и Макрина потому что они, видите ли, заумные, а Джеллу - за некоторую резкость суждений. Тин Фан отклонили за то, что она программист и не имеет опыта работы с людьми, а Дольфина – за то, что он имеет слишком специфический опыт. Он судовой механик, у него такой сленг…
- Вы тоже за словом в карман не лезли, - заметил репортер.
- Да, но я держался в рамках нормативной лексики, если вы понимаете, о чем я.
- Вполне понимаю. А как вы оцениваете действия социальной администрации в этом инциденте? Я имею в виду, историю с этим фильмом, с которого все началось?

Грендаль вздохнул и наполнил рюмки. Сделал маленький глоток. Почесал затылок.
- Если вкратце, сен Секар, я считаю, что полиция допустила массовые беспорядки, вместо того, чтобы пресечь их превентивно.
- Но деятельность полиции связана правилом Великой Хартии о невмешательстве в частную жизнь, - заметил Секар.
- И что? – возразил Грендаль, - Раз на этих условиях их фирма участвовала в конкурсе на эту область администрирования, значит, должна была предусмотреть такие сложности. За это общество им и платит, верно?
- Они предупреждали правительство о возможном социальном недовольстве прокатом фильма «Дети троглодитов», - напомнил репортер, - они предлагали ряд превентивных мер общего характера и...
- Я высказал свое мнение, - перебил Грендаль, - и я думаю, что на полицию будет наложен штраф. Они подписывались не на что-то там общее, а на обеспечение конкретной безопасности. Но официально это дело ведет Джелла Аргенти, и лучше спросить у нее.
- Да, я знаю, я уже договорился о встрече с сен Аргенти.

Грендаль улыбнулся:
- Готов спорить, что она назначила Вам свидание в час ночи, в клубе рок-спорта, на острове Акорера.
- Да, а как вы угадали?
- Просто за 4 месяца можно узнать некоторые устойчивые привычки коллег.
- Тогда, понятно. А что вы скажете о самом фильме? Вы смотрели?
- Смотрел. 8 реальных историй о сексуальном опыте наших школьников. В стиле Ромео и Джульетты. Лейтмотив: семьи фундаменталистов - это источник трагедий. Женщина выплескивает в лицо девушке-подростку серную кислоту, потому что она «блудница» и «совратила» ее сына. Мужчина стреляет из ружья в восьмиклассника, который «растлил невинность» его дочери. Другой мужчина бросает самодельную бомбу в подростков на пикнике «nude-stile», потому что они «склоняют одноклассников к греху». И так далее.
- Вы согласны, сен Влков, что фильм возбуждает ненависть к патриархальным семьям?
- Скорее к их укладу. Впрочем, это не важно. Режиссер вправе показывать проблемы общества так, как он их видит. Если бы он призвал к физической расправе с этими семьями, то нарушил бы Великую Хартию, но он только дал моральную оценку.

Репортер задумчиво покрутил в руке рюмку и залпом выпил. Очень своевременно, поскольку Лайша уже поставила на стол большой китайский чайник и четыре чашечки из полупрозрачного фарфора.
- Спасибо, сен Лайша, вы очень…
- Продолжайте, мальчики, - перебила она, - это все безумно интересно.
- Я предвижу ваш следующий вопрос, сен Секар, - сказал Грендаль, - как быть, если эта моральная оценка превратилась в обоснование морального террора против определенного стиля жизни, семейного уклада, религии, убеждений? Я угадал?
- В общем, да, - признал репортер, - я имею в виду аргументы представителя Ватикана.
- Тогда я отвечу вам так же, как ответил ему. Великая Хартия запрещает контроль актов морального выбора. Мы вправе подвергнуть моральному террору любую группу лиц с особыми обычаями, неприемлемыми для свободных людей. Эта группа вправе ответить нам тем же. Правительство не может сюда лезть, а обязано только пресекать насилие и угрозы его применения. Таково правило о невмешательстве в частную жизнь, верно?

Репортер улыбнулся и кивнул.
- Конечно. Но, как мы помним, Абу Салих привел контраргумент: Великая Хартия - это учение этического нигилизма. О какой свободе морального выбора можно говорить, если одно из этических учений объявлено высшим законом и обеспечено правительственным принуждением?
- Этому типу я отвечал длинно, вам отвечу коротко и наглядно. Человек имеет право свободно владеть своим имуществом, верно?
- Согласен. Но какое…
- Эта камера – ваше имущество? – перебил Грендаль.
- Да, и что?

Грендаль подмигнул ему, взял камеру со стола и положил к себе на колени.
- Вот так. Теперь она моя, и я свободно ей владею. Есть возражения?
- С чего это она ваша, сен Влков?
- С того, что она у меня, вы же видите.
- Но она у вас потому, что вы ее у меня отняли, - возразил Секар.
- Вы зовете полицию, - констатировал Грендаль, - Иржи, будь другом, сыграй полисмена.


4. Иржи Влков, меганезийский школьник.


Мальчик вытер измазанную кремом физиономию, наставил на Грендаля указательный палец и строгим голосом заявил:
- Вы арестованы за грабеж! Верните эту вещь владельцу и следуйте за мной!
Грендаль быстро вернул камеру на стол, поднял руки вверх и пояснил.
- Вот видите, сен Секар, в чем различие между владением своей вещью и владением чужой? Так и с моральным выбором. Он принадлежит личности, и личность может распорядиться им так и этак, как захочет и когда захочет.
- В том числе, сделать выбор в пользу патриархальной морали, - вставил Секар.

Грендаль энергично кивнул.
- Да. Но только за себя, а не за соседа. Если личность принуждает соседа к своей морали, то присваивает чужое право. Как я, в случае с вашей камерой. Никто не говорит, что запрет отбирать чужую вещь - это нигилистическое отношение к владению, верно? Говорят наоборот: что это – защита права владения. Такую же защиту Великая Хартия обеспечивает праву на моральный выбор. При чем тут нигилизм?
- Гм, - задумчиво сказал репортер, - все это очень наглядно, но есть существенная разница. В отличие от свободы владения, свобода морали ограничивается социальными нормами. Я имею в виду, запрет на общественно-опасные поступки, на тот же грабеж, в частности.
- Никаких отличий, - спокойно ответил Грендаль, - то же самое касается владения вещами, которые, находясь в частных руках, создавали бы угрозу для всех. Люди договариваются, чтобы частные лица не владели атомными бомбами или национальными электросетями.
- Есть страны, где национальные электросети находятся в частных руках, - заметил Секар.
- В этих странах и грабят безнаказанно, - парировал Грендаль, - причем именно те, в чьих руках электросети. Попробуйте их наказать. Они вам электричество выключат – и все.
- Ага, - сказал репортер, - я попробую сформулировать. Значит, возможность навязать окружающим свою мораль, так же опасна, как частное владение атомной бомбой?

- Грен, ты этого не говорил, - вмешалась бдительная Лайша, подливая всем чая.
- Я помню, милая. Хотя, то, что сказал сен Секар, кажется мне правильным.
- Просто я хотел перейти к вопросу о мере наказания, - пояснил репортер, - ведь, если смотреть практически, то патриархально настроенные граждане всего лишь нахулиганили в нескольких магазинах, клубах и кинотеатрах. Обычно за это бывает штраф и небольшой срок лишения свободы, ведь так?
- Именно так, - подтвердил Грендаль, - но их преступление состояло не в хулиганстве, а в попытке запугать граждан и навязать правительству представления своей социальной группы. А как это называется, знает даже ребенок.

Иржи оторвался от чая и выпалил.
- Это называется «тирания» и карается высшей мерой гуманитарной самозащиты
И пояснил свои слова недвусмысленным жестом, завязав узел воображаемой веревки.
- Ого! – изумился Секар, - откуда такие познания?
- Будто вы в школе не учились, - в свою очередь, изумился мальчик.

Репортер задумчиво поскреб щетинистый подбородок
- Не знал, что теперь этому учат в школе…
- И правильно делают, что учат, - вмешалась Лайша, - мы в свое время нахлебались всяких там высших интересов нации, и нечего нашим детям наступать на эти грабли.
- К счастью, Великая Хартия позволяет заменить смертную казнь депортацией, - разрядил обстановку Грендаль, - мне бы очень не хотелось приговаривать девятнадцать человек к лишению жизни.
- А если бы не существовало такой альтернативы, как депортация? – спросил репортер.
- Эта альтернатива придумана еще древними эллинами. Мало ли по каким путям могла бы пойти история? Это беллетристика, а у нас - реальность.

Секар улыбнулся и развел руками.
- Хорошо, сен Влков, давайте вернемся к реальности. Как вы прокомментируете заявление представителя Human Rights Watch о том, что в Конфедерации создана – цитирую по памяти – «обстановка тотального глумления над идеалами религиозно-культурных общин, чья мораль и чьи взгляды отличаются от правительственных»?
- О реальности, так о реальности, - согласился Грендаль, - давайте мысленно перенесемся на какой-нибудь из ближайших крупных островов. Ну, например, Нукуалофа. И заглянем в первое попавшееся открытое кафе у берега океана. Что мы увидим?
- Ничего особенного, - предположил репортер, - люди кушают, пьют напитки, или там…
- Мы увидим, - перебил Грендаль, - совершенно разных людей, отдыхающих согласно своему вкусу, но при этом соблюдающих необходимый минимум общих правил. Кто-то может сидеть там во фраке, кто-то – в купальнике, кто-то - в лава-лава, а кто-то – вообще голым. Это – личное дело каждого. Но никто не вправе ломать мебель или нападать на других посетителей и каждый должен платить за то, что съел и выпил. Это так, верно?

Репортер кивнул и Грендаль продолжил.
- При этом, конечно, одним людям может не нравиться внешний вид или стиль поведения других. К примеру, пуританина будут смущать раздетые натуралисты, натуралистам не понравятся мусульмане, закутанные с ног до головы в темную ткань, а мусульманам будет неприятно, что у большинства женщин открыты лица, а у многих – и другие части тела.
Каждый может поспорить с другим о вкусах и приличиях, но другой вправе остаться при своем мнении и даже вообще отказаться обсуждать эту тему, если ему не интересно. Но никто не должен навязывать свой вкус другому. Если пуританин начнет силой натягивать на натуралиста костюм, а тот начнет сдирать с пуританина одежду, то будет черт те что.
- Все так, - согласился Секар, но что, если кого-то так оскорбляет внешний вид другого, как если бы тот ударил его по лицу? Не лучше ли пойти на некоторые компромиссы?
- Не лучше, - ответил Грендаль, - граждане не обязаны терпеть неудобства из-за чьих-то неврозов, а нервного гражданина никто не заставляет бывать в общественных местах
- Это если речь идет о пляже, - возразил репортер, - а как на счет места работы или учебы?
- Там надо работать или учиться, а не глазеть на коллег, - отрезал Грендаль, - и вообще, как сказал Ганди, пусть каждый занимается своими делами и предоставит другим заниматься своими. Иначе никакое социального регулирование не поможет… Иржи, если ты намерен и дальше играть в doom, то или иди на второй этаж, или убавь звук.

Мальчик обиженно фыркнул и повернул тюнер, так что грохот пулеметных очередей ослаб примерно до уровня треска цикады.
- Вообще-то тебе пора спать, - заметила Лайша.
- Но ма, я тоже хочу послушать.
- А ты не боишься проспать завтрак? Учти, трое одного не ждут.
- Я поставлю будильник.
- Ладно, но я тебя предупредила.

- Кстати, о детях, - сказал репортер, - родители вправе воспитывать детей в той системе ценностей, которую считают правильной. Это записано в Великой Хартии.
- Сейчас посмотрим, - Грендаль встал и снял с полки тоненькую книжку, - так, вот тут у нас про семью… Ага, читаю. «Частные лица, на чьем иждивении дети находятся в силу родства, вправе свободно выбирать этическую систему для их воспитания, но лишь такую, какая не обрекает детей на заведомые страдания и не противоречит общей безопасности».
Извините, но деятельность судьи требует педантичности. Вы, сен Секар, сказали неточно.
- Не могу сказать, сен Влков, что мне полностью понятно то, что вы сейчас прочли.
- На самом деле, этот пункт очень прост для понимания, - заметил Грендаль, - мне его объясняли на примере истории с аборигенами-островитянами. Всего четверть века назад большинство из них вынуждены были жить в резервациях. Не потому, что их кто-то не выпускал, а потому, что они понятия не имели о том, как жить в техногенной обстановке. В лучшем случае они сразу попадали в полицию за мелкие кражи - они ведь понятия не имели о частной собственности. Хуже то, что они ничего не знали о дорожном движении, электричестве, бытовой химии… Обычные предметы, среди которых мы спокойно живем с самого детства, становились для аборигенов-островитян убийцами…
- Но, сен Влков, - перебил репортер, - политику ассимиляции никак нельзя назвать безупречной. Почему было не позволить им жить в резервациях, как они привыкли?
- Вы сами-то поняли, что сказали? – вмешалась Лайша, - средняя продолжительность жизни в резервациях была тридцать лет, а каждый десятый ребенок до года не доживал! А ведь аборигены – такие же люди, как европейцы, индокитайцы или англосаксы.
- И такие же граждане Конфедерации, как все мы, - добавил Грендаль.

- Они становятся такими же, как мы - уточнил Секар, - но при этом их культура исчезает.
- Что?! – возмущенно воскликнул Иржи, - Ато утафоа иинэ ла каа то ируо аноотари!
- Э… - смущенно протянул репортер, - а что это было?
Мальчик снисходительно фыркнул и перевел:
- Народ утафоа не исчезнет, пока светят луна и солнце. Культура не чья-то, а наша общая! Как небо или океан.
- Молодец! – сказала Лайша, потрепав сына по голове.
- Эитона-тона раа ле, - согласился Грендаль.
Секар чуть не уронил чашку.
- Что вы сказали, сен Влков?
- Я сказал: «вот слова настоящего человека». Это серьезная похвала.
- А откуда вы знаете язык аборигенов?
- Это второй официальный язык Конфедерации.
- Я знаю. Но мне казалось, это просто формальность…
- Ничего подобного. Он восемь лет как введен в школьную программу. Лайша и я выучили его вместе с Иржи, только и всего. Кстати, очень красивый язык.



5. Ваша толерантность – это просто трусость


Репортер демонстративно поднял руки вверх.
- Сдаюсь, сен Влков! Проблема культуры аборигенов снимается.
- Пока еще не снимается. Есть проблема сохранения особых ремесел и изящных искусств, связанных с бытом. Не так просто включить самобытные поселки утафоа в современный субурб… Но мы несколько уклонились от темы, да?
- Да, действительно… Мы говорили о патриархальных семьях в другом смысле. Я имею в виду, что у их детей нет той проблемы, которая была у детей аборигенов.
- Как же нет? – возразил Грендаль, - проблема та же самая. Дети из патриархальных семей не умеют жить в той информационной обстановке, которая есть в техногенном обществе. Вы сами говорили: для выходца из патриархального круга чей-то внешний вид - это как удар по лицу. Ребенок с патриархальным воспитанием приходит в школу – и с порога получает как бы серию пощечин. Теперь вернемся к тому пункту Великой Хартии…

- Подождите, не так быстро! – взмолился Секар, - что бы ни было написано в этом пункте, основа Великой Хартии в том, что никто не может совершать произвольное насилие над человеком!
- Произвольное объективное насилие, - уточнил Грендаль.
- А ударить по лицу – это не объективное насилие?
- Ударить по лицу – это объективное насилие. А действие, которое только для данного конкретного человека все равно, что удар по лицу – нет. Объяснить подробнее?

Секар кивнул головой, не отрываясь от ноутбука. Его пальцы летали по клавиатуре.
- Я объясню так, как объясняли мне, - сказал Грендаль, - возьмем индивида, который испытывает страдания, если кто-то наступил на его тень. В некоторых племенах тень считается частью организма, так что пример жизненный. Что нам теперь, исходить из этого обычая и защищать человеческую тень так же, как тело?
- Это неудачный пример, - сказал репортер, - какое-то вздорное суеверие…
- Именно поэтому пример удачный. Действия объективно не затрагивают тело человека, но он приравнивает их к физическому насилию. Чтобы учесть такие суеверия, придется урезать свободу передвижения людей, совершить над ними объективное насилие.
- Ладно, пусть будет ваш пример. Конечно, специально защищать тень – это вздор, но, с другой стороны, специально наступать на тень человека, который придает этому значение, как-то нехорошо. А как отмечал доктор Ахмади в своем выступлении...

Грендаль устало потянулся и зевнул
- Ну, конечно. Этого поросенка раздули до размеров слона.
- Почти что, - согласился репортер, - где-то метра три в диаметре.
- Нет, сен Секар, я имею в виду первого поросенка, с которого все началось.
- Боюсь, я не совсем в курсе, сен Влков…
- Сейчас расскажу. Все началось в школе. Одна семья попросила учителя запретить в классе, где учился их ребенок, авторучки с изображением поросенка из популярного мультфильма. Они были мусульмане, а у них особые табу в отношении свиньи. Учитель сказал, что такие вещи находятся в компетенции родителей. Тогда отец ребенка поднял вопрос о поросенке на родительском собрании, но сделал это недостаточно тактично. В результате ему пригрозили полицией, а об инциденте стало известно всем школьникам. Через несколько дней остальные дети пришли в классе в футболках с большим рисунком того же поросенка, да еще наклеили стикеры с тем же поросенком на все, что можно. У ребенка-мусульманина случилась истерика, а мусульманская община обратились в суд с заявлением об истязании и дискриминации. Суд опросил учителей и школьников, но не обнаружил объективных действий, которые могли бы так квалифицироваться. Разумеется, суд доставил неудобства детям и их родителям, что и вызвало, по выражению прессы «свиной бум». Пиком, как вы знаете, стали огромные резиновые свиньи, надутые гелием - многие жители подняли их над своими домами, кафе и лавками накануне Хэллоуина.
- Из-за чего и произошли стычки, потребовавшие вмешательства полиции, - добавил Секар, - разумно ли было доводить до этого?
- Разумно ли с чьей стороны? – спросил Грендаль.
- Я имею в виду, может, лучше было пощадить чувства этого мальчика и уступить в такой мелочи, как детские авторучки? Свет что ли клином сошелся на этом поросенке?

Возникла пауза. Грендаль на четверть минуты задумался, а затем сказал:
- Авторучки - детские, а проблема - взрослая. Свет всегда сходится клином на какой-то мелочи: картинках, футболках, воздушных шариках. Из этих мелочей складывается наша свобода. Мы учим детей быть свободными именно на таких мелочах. Я прочел в одной старой книжке: свобода – это возможность открыто делать то, что кому-то не нравится. По-моему, очень правильная мысль.
- А вы не боитесь, что таким путем мы отучим детей от милосердия?
- Не боюсь. К милосердию не принуждают - так я ответил доктору Ахмади. Милосердие это стремление опекать и защищать, а не подчиняться и терпеть. Когда четырнадцать лет назад правительство намеревалось проложить дорогу через Леале Имо – что было?
- Леале Имо – это Холм Предков на острове Воталеву? – уточнил Секар.
- Да. Тогда, как вы помните, памятники утафоа еще не охранялись правительством, да и с защитой личных прав утафоа были проблемы…

Секар улыбнулся:
- Еще бы я не помнил! Мой отец и старший брат стояли в живой цепи…
- И никто их к этому не принуждал, верно?
- Скорее уж наоборот. Мама опасалась, что будет драка с полицией…
- А мы в этой цепи познакомились, - Лайша толкнула Грендаля в бок, - помнишь?
- Ну, еще бы, - он подмигнул жене, - ты еще сказала «похоже, мы сейчас огребем».
- Ага! А ты ответил «спорим на пиво, что копы сдрейфят».
- Вот это интересно! – заявил репортер, - можно подробнее?

Лайша фыркнула.
- Да ничего особенного. Мы проторчали почти сутки нос к носу с копами. Они кричали в свой мегафон «вы оказываете незаконное сопротивление полиции! мы вынуждены будем применить силу!». А мы кричали в свой мегафон «прочтите свои контракты, пока не вылетели с работы! это ничейная земля, и мы будем тут стоять до решения суда!». К вечеру второго дня приехал судебный пристав с бумагами, копы сели в катера и свалили. Вот так я проиграла пари и поила этого типа пивом.
- Но закуска была за мой счет, - напомнил Грендаль.
- В кабаке – за твой, а у меня дома ты потом слопал все, что было в холодильнике.
- Ой, много ли там было? Тощая курица и кусочек сыра.
- А яичница из четырех яиц на завтрак?
- Ну… я посчитал их вместе с курицей, для краткости. И вообще дело прошлое.
- А помнишь, как ты нашел эти пакгаузы?
- Я помню, что ты назвала их гробиками для динозавров.
- Какие пакгаузы? – поинтересовался репортер.

Лайша рассмеялась
- Вы не заметили? Дом построен вокруг пакгауза. Соседние дома – тоже. На многих атоллах были военные базы и склады, а после революции всех иностранных военных отсюда выгнали. Те, конечно, забрали с собой все, что могли. Только голые бетонные коробки остались, и правительство стало их понемногу распродавать. А мы с Греном как раз решили жить вместе, и искали жилье подешевле. С деньгами у нас было, так сказать…
- Так и сказать: не было денег, - перебил Грендаль, - и тут я нашел объявление про эти пакгаузы. Отдавали их по 2000 фунтов, можно сказать, даром.
- Они и того не стоили, - заметила Лайша, - Четыре стены с дырками и без крыши.
- Крышу я сделал уже через неделю, - напомнил он.
- Ага, «сделал». Знаете, что он сделал? Подбил двух соседей, Ван Мина и Рохан Виджая, они тогда были такие же балбесы, как и он, и давай шакалить по окрестностям. Нашли разбитый самолет времен второй мировой, отволокли трактором на берег, раздраконили на части и поделили. Так что вместо крыши у нас было полкрыла и кусок фюзеляжа. Типа, мансарда с балконом. И трап вместо лестницы.
- Ладно тебе, нормально ведь получилось, - возразил Грендаль.
- Ну, да. Правда, первым же штормом нас чуть не сдуло оттуда в океан, а так нормально.
- Чуть не считается. А какой ветряк я сделал из пропеллера, помнишь?
- Еще бы! Иногда он так жужжал, что рыба в лагуне пугалась.
- Зато мы экономили на горючем для генератора. И вообще, разве плохо было?
- С тобой хорошо, Грен, - просто сказала она, - и тогда было хорошо, и сейчас.

- А почему вы мне про это не рассказывали? – обиженно спросил Иржи.
- А потому, что ты не спрашивал, - Лайша улыбнулась, - и, кстати, вот теперь тебе точно пора мыться и спать.
- Сейчас. Только дойду до 9 уровня и…
- Десять минут, договорились? – перебила она.
- Пятнадцать.
- Ладно, но ни минуты больше… Сен Секар, а вы это тоже предполагаете публиковать? Я имею в виду, то, про что мы сейчас говорили.
- Ну, вообще-то… - репортер замялся, - … Мне кажется, и ваше участие в защите Холма Предков и история вашей жизни здесь, с соседями разного этнического происхождения и, наверное, разной религии, так?
- Ну, разной, - согласилась она, - подумаешь, большое дело.

Секар энергично закивал.
- О том и речь. Это очень важная деталь. Так что, если вы не сильно возражаете.
- Я-то не возражаю, - Лайша пожала плечами, - чего тут такого.
- Я тоже не возражаю, - сказал Грендаль, - хотя не понял, почему это важно.
- Важно вот почему. На обвинение в нетерпимости к чужим взглядам вы, сен Влков, ответили спикеру европейской комиссии: «ваша толерантность – это просто трусость». Ваши слова были истолкованы, как апология жесткой идеологической унификации.
- Скажите уж прямо: фашизма.
- В общем, да. А после всех ваших историй, об этом даже говорить смешно.
- Ладно, вы – пресса, вам лучше знать.

Репортер улыбнулся и снова кивнул.
- Для уточнения вашей позиции я задам еще вопрос: рассказывая о свином буме, вы упомянули, что отец ребенка недостаточно тактично изложил свои претензии. А что это значит, и как он мог бы сделать это тактично?
- Он сказал примерно так: ислам учит, что свинья – нечистое животное с этим следует считаться, вы не вправе оскорблять мою веру. Он стал диктовать свободным людям, на что они имеют право, а на что – нет. Если бы он сказал: сын очень страдает из-за этого поросенка, и, если эта картинка для вас не принципиальна, то нельзя ли попросить ваших детей писать ручками с другой картинкой – реакция, наверное, была бы другой.
- Милосердие? – спросил репортер.

- Вроде того, - Грендаль пожал плечами, - В начале-то никто и не думал терроризировать мальчика этими поросятами. Моральный террор начался только в ответ на попытку принуждения. Когда к нам в гости заходит одна милая дама, вегетарианка, мы не ставим на стол мясо. Это не из уважения к вегетарианскому учению, а просто чтобы не обидеть человека из-за ерунды.
- То есть, - сказал Секар, - если бы вегетарианцы потребовали прекратить употребление мясной пищи в общественных местах…
- … То я бы демонстративно жрал сосиски в центральном парке, - закончил Грендаль.
- А если бы они не потребовали, а попросили?
- Тогда я бы не обратил на это внимания. Каждый вправе агитировать за что хочет, в пределах допустимого Великой Хартией, но эта агитация не вызывает у меня отклика.
- Иначе говоря, вы готовы пойти на уступки обременительным для вас странностям индивида, но не общественной группы?
- Верно. Потому что каждому индивиду свойственны какие-нибудь странности, но в общественной деятельности они неуместны.
- Но в случае с Холмом Предков вы, тем не менее, пошли на уступки странностям религии аборигенов.

Грендаль сделал энергичное движение ладонью, будто отталкивал препятствие.
- Ничего подобного, сен Секар. Мы встали в живую цепь, чтобы защитить объективные права людей, которые по объективным же причинам не могли сделать это сами. Право на сохранение своих святилищ есть у каждого, какие тут странности? Религия ину-а-тано и ее святилище Леале Имо - не исключение. Великая Хартия одна для всех.
- А если бы правительство решило проложить шоссе на месте мусульманской мечети, вы, сен Влков, встали бы в живую цепь, как тогда?
- Нет. Но если бы мне, как судье, подали жалобу, я запретил бы разрушать мечеть.
- Уверен, так бы и было, - сказал Секар, - но вы не стали бы лично защищать святилище ислама, как защищали святилище ину-а-тано. Вы не считаете эти религии равными?
- Не считаю, - подтвердил Грендаль.
- А как же Хартия?
- При чем тут Хартия? Хартия требует прямых действий гражданина в трех случаях: если человек в опасности, если попирается правосудие и если узурпируется власть. Ошибочное разрушение чьих-то святилищ сюда не относится. Гражданин может вмешаться в такую ситуацию на свой риск, но он вовсе не обязан этого делать.
- Но разве Хартия не обязывает нас считать все религии равными?
- Нет. Она лишь говорит о равных религиозных правах. Каждый может практиковать любую религию, и никто не вправе мешать ему, если эта практика не нарушает ничьих прав. Но каждый может проявлять симпатию к одним религиям, и отвращение – к другим. Поэтому во время «свиного бума», суд постановил изъять плакаты «мусульмане, вон из страны», но не трогать плакаты «ислам – дерьмо, мусульмане - свиньи».
- Все равно это жестоко. Большинство мусульман не участвовали в беспорядках. Их-то за что так?

- Понимаю, им обидно, - задумчиво сказал Грендаль, - Мне кажется, их проблема в том, что они не осудили своих радикалов. Поступи они так, как наши индуисты в казусе со шлягером «аватара Кришны» или как наши католики в истории с папской энцикликой «о сатанинской природе евгеники» - проблем бы не было.
- Но наших католиков за это отлучили от церкви, - напомнил Секар, - не думаю, что им было приятно.
- Да, наверное, - согласился Грендаль, - но тут приходится делать выбор: быть гражданами или слугами церковного начальства. По-моему, они сделали правильный выбор. Теперь у них своя католическая церковь, со статутами утвержденными постановлением Верховного суда, и я не замечал, чтобы наши католики очень страдали от такого положения.
- Ну, не знаю, - возразил репортер, - Ведь Ватикан и Всемирный совет церквей не признали это постановление и добились резолюции Объединенных Наций о произволе с церковным имуществом.
- Подумаешь, ООН. За 20 лет эти клоуны не выполнили ни одной своей резолюции.
- Я могу это привести эти ваши слова в репортаже, сен Влков?
- Конечно, а чего церемониться? Пока в ООН имеют право голоса торговцы кокаином, сексуальные маньяки, фанатики, террористы и людоеды, она не может претендовать на международный авторитет. Я так прямо и сказал их эмиссару.
- Представляю, что там было, - заметил Секар, шлепая по клавиатуре, - а вы знаете, председатель Всемирного совета церквей назвал Великую Хартию «новой опасной и агрессивной религией».
- Что, правда? – спросил Грендаль, - хотя, я не удивлен. Когда огласили постановление о депортации их миссии, их представитель кричал, что Конфедерация во власти сатанистов. Сатанисты – это, кажется, тоже религия. Вы не в курсе?
- Не знаю, сен Влков. Наверное, да, ведь про сатану вроде бы написано в библии.
- Вот и я не знаю… Сен Секар, это конечно ваше дело, но вы не опоздаете на встречу с Джеллой? У вас мощная машина, спора нет, но до Акорера почти тысяча километров.
- Уф! Постараюсь не опоздать. У меня еще последний вопрос: вы сами религиозны?
- Я? Ну, мне кажется, что-то такое есть, но чем оно может быть – понятия не имею.
- Можно так и записать?
- Можно. Почему бы и нет.



6. Джелла Аргенти, верховный судья по рейтингу.


После атолла Сонфао, остров Акорера казался огромным, хотя был всего 80 километров в длину и около 30 в ширину. Клуб рок-спорта, построенный по проекту гениального Хен Туана несколько лет назад, располагался на узкой северной оконечности острова. Две готические башни, поднимающиеся, казалось, прямо из океана, а посредине - наполовину встроенная в склон скалы трехъярусная пагода из стекла и бетона. Композиция должна была символизировать постмодернистский синтез культур Запада и Востока, но местная молодежь по какой-то причине дала зданиям клуба имена из «Одиссеи» Гомера: пагода стала называться Итакой, а башни - Сциллой и Харибдой. Малик, позвонил Джелле с вопросом, где ее искать, и услышал в ответ: «верхний ярус Итаки со стороны Харибды».

Середину яруса занимал огромный цилиндрический аквариум с яркими рыбками, со стороны скалы к нему примыкал бар со стойками в обе стороны, а в остальной части помещения было что-то похожее на материализованные фантазии Сальвадора Дали – искривленные причудливым образом ажурные конструкции, служившие сидениями и столиками. Малик прошел на левую, ближайшую к Харибде, половину и начал шарить взглядам среди посетителей. Публика, одетая в разнообразные модели легких, ярких спортивных или купальных костюмов, или просто обернутая в куски ткани, располагалась на разной высоте, подобно стае экзотических птиц на ветвях какого-нибудь баобаба.

- Эй, бро, ищешь кого-то? – флегматично поинтересовался бармен, не выпуская изо рта дымящуюся яванскую сигару.
- Да, Джеллу Аргенти.
- Ну, тогда ты пришел вовремя. Она только что доиграла гейм, но еще никого не склеила. Пол-оборота налево. Видишь четверть попы в лиловом платочке наискось?
- А! - со значением произнес репортер.
- Ага! - согласился бармен.

Пройдя до середины чего-то вроде кривого мостика и поднявшись на полвитка винтовой лесенки, Малик оказался лицом к лицу с объектом своих поисков. Крепкая невысокая девушка лет 27, одетая только в прямоугольник тонкой ткани, пропущенный под левой подмышкой и закрепленный над правым плечом фибулой в виде темно-красного спрута.
На открытых левом плече и правом бедре красовались два значка ронго-ронго: «стрела» и «рыба» соответственно, нанесенные ярко-зеленой люминесцирующей краской. Портрет дополняли темные прямые жесткие волосы, широкие скулы, маленький вздернутый носик и огромные почти черные глаза. В общем, смотрелась Джелла Аргенти эффектно.

- Значит, так, - сказала она, - если нет возражений, то на ты и по имени. Без этих церемоний. Йо?
- Йо, - согласился он.
- Тогда падай за столик и включай свою машинку. Ты саке пьешь?
- Так, чтоб поддержать компанию, - ответил он.

Она взяла керамический кувшин и плеснула остро пахнущий напиток в две чашечки.
- Ну, давай, стартуй.
- Э… - Малик пригубил саке, - ты вообще кто по профессии?
- Конфликтолог. Работаю в морской авиации. Там бывают такие корки, что этот суд для меня, считай, каникулы.
- А как ты прошла в конкурсную тройку профессионалов Верховного суда?
- Да обыкновенно. По рейтингу выступлений. Фишка в том, что я умею говорить просто о сложном. На флоте без этого никак. Сечешь?
- Помаленьку, - ответил Секар, - а ты можешь просто объяснить, как вы принимали это решение?
- Постановление о депортации? – уточнила она, - да не фиг делать. Ты в политике рубишь, или как?
- Наверное, не на том уровне, чтобы…
- Ясно, - перебила Джелла, - тогда погнали от ворот. Рисуем такую схемку…

Она быстро набросала на салфетке несколько квадратиков, кружочков и стрелочек и начала комментировать:
- Вот этот кружочек – любой гражданин. Он работает по найму или на свой бизнес, без разницы. Чего-то наживает и чего-то покупает для себя. Кроме жратвы, хаты, тачки он еще покупает общественный порядок. Порядок – это такой же товар, сечешь?
- Порядком занимается правительство, - заметил репортер.
- Точно! И фишка в том, что оно - естественный монополист. Ведь порядок должен быть один для всех, так? А значит - что?
- Значит, правительство должно быть одно, - ляпнул Секар.

Джелла махнула рукой.
- Это ясно. Но главное – оно должно продавать то, что гражданину нужно, а не всякую лишнюю фигню, и цена должна быть справедливая, а не заряженная. Врубаешься?
- Да.
- …А значит, приходим к заявкам, запросу и конкурсу, - продолжала она, - форма избирательной заявки определена в Хартии. Ты избирательные заявки заполнял?
- Конечно.
- Вот. Заявки граждан усредняются и получается карта общественного запроса. Ничего сверх этого запроса, правительство делать не имеет права.
- Ну, это я, положим, знаю, - обижено заметил Секар.
- Йо! Дальше – конкурс команд-претендентов. Координаторы - раз, фонды - два, армия - три, полиция - четыре, преторианцы - пять.
По каждому из пяти, какая команда обязалась дешевле удовлетворит запрос – с той и заключается генеральный контракт. Команда координаторов - это правительство. Оно имеет право собирать с граждан равные взносы, чтобы в сумме получалась цена всех пяти контрактов.
- Это я тоже знаю.
- Дальше – суды трех уровней: муниципалитет, округ, конфедерация. По шесть человек, трое непрофессионалов по жребию, трое профессионалов по общественному рейтингу. Над Верховным судом конфедерации - только Великая Хартия, а если кто-то этого не понял – преторианцы вправят ему мозги. Если кто-то снаружи хочет навязать другой порядок – армия должна гасить его безо всяких правил. Въезжаешь, почему?
- Потому, что на войне вообще с правилами сложно, - предположил Секар.
- Потому, что без правил дешевле, - поправила Джелла, - хотя по жизни ты прав. Какие, на фиг, правила на войне. Вот, вчерне, и вся политика. Йо?
- Ну, да. Примерно так я себе и представлял. Ничего особо сложного, правильно?
- Верно, Малик. Согласно Хартии, политическая система должна быть такой простой, чтобы ее понимал каждый житель со средним образованием. Иначе жители не смогут осмысленно реализовывать управление страной.

Секар отхлебнул саке и спросил:
- Джелла, а какое отношение все это имеет к постановлению о депортации?
- Прямое, бро. Эти типы требовали, чтобы правительство делало то, на что не имеет права.
- То есть, - уточнил он, - мы приходим к разнице между правительством и государством?
- Вот именно.
- А можешь максимально кратко напомнить эту разницу?
- Правительство обслуживает людей, а государство управляет ими.
- Пожалуй, это слишком кратко.

- То-то же, - Джелла усмехнулась, - ладно, объясняю на пальцах. Когда ты заказываешь уборку дома, тебя интересует, чтобы за определенную плату там навели чистоту и тебе по фигу, кто конкретно это сделает. Теперь прикинь, если ты заказал, кто будет делать, но не определил, что именно делать и почем. Ты вернулся домой и видишь: чистота так себе, зато книги на полках и картинки на стенах другие, чем были, ящик стола вскрыт, часть писем выброшена, а вместо халата в ванной висит пижама в клеточку. Стоимость всех этих художеств включена в счет и внизу приписка: мы решили, что так будет лучше.
- Это почему еще?
- Это потому, что у тебя похозяйничало государство. Государство – это каста, которая предписывает обществу какие угодно законы и взимает с людей какие угодно подати. Восточная деспотия делает это открыто, а западная демократия это маскирует с помощью выборов, но суть одна и та же. Государство может заставить тебя отчитываться обо всех доходах и платить в бюджет любую долю от них. Государство может навязать тебе такие правила бизнеса, что ты останешься нищим. Государство может оштрафовать тебя и твою подружку за то, что вы пьете вино и спите вместе без специального разрешения.
- То есть, государство может делать с людьми вообще что угодно?
- Йо! Собирается человек 500 из этой касты, штампуют специальный закон – и все.
- Но есть же выборы. Почему не избрать вместо этой касты других людей?

Джелла ответила характерным жестом, хлопнув ладонью левой руки по сгибу локтя правой, после чего пояснила:
- У тебя ни черта не выйдет. Каста пронизывает все структуры управления и все каналы массовой информации. Выборы устроены так, что шансы есть только у членов касты. Я лично знаю только один проверенный способ это изменить.
- Алюминиевая революция?
- Она самая.
- То есть, - сказал репортер, - смысл алюминиевой революции был в том, чтобы никто за людей не решал, как для них будет лучше?
- Ага. А кто пробует решать - тому расстрел или депортация, смотря по обстоятельствам.
- Понял. Кажется, мы добрались до сути дела, а?
- Йо, - Джелла энергично кивнула.
- В таком случае, помоги разрешить одну дилемму о правах граждан. Граждане ведь могут прибегнуть к уличным акциям, если нарушены их права?
- Запросто, - подтвердила она.
- Вот, - продолжал Секар, - группа граждан выходит на улицу с требованием прекратить их дискриминацию по религиозным и моральным убеждениям. Что здесь неправильно?
- Уточни их требования. Что написано на транспарантах?
- Кажется так: Прекратить унижение веры. Долой культ разврата.
- Ну и при чем тут дискриминация? - спросила Джелла, - если им не нравится, как кто-то отзывается об их вере, то это их проблемы, а разврат вообще безразличен для Хартии.
- Но в их заявлении пояснялось, что они подвергаются унижению, как социальная группа.
- Бред, - отрезала она, - объектом дискриминации могут быть только конкретные люди. Никто из этих типов не был лично ограничен в правах по сравнению с другими людьми.
- Это точно? – спросил репортер.
- Абсолютно. Ни одна социальная анкета даже не содержит графы «религия». Это такой же приватный вопрос, как пищеварение.
- Кстати о пищеварении, - сказал он, - как быть, например, со школьными занятиями?
- Ты о чем?
- Об уроках биологии человека. В ряде религий это считается неприемлемым.

Джелла презрительно фыркнула.
- Бро, этот вопрос разъяснен 8 лет назад в деле Оскар. Согласно Хартии, школа служит, чтобы давать молодежи актуальные навыки и знания о природе, человеке и обществе. Для этого нужно показать свойства человеческого тела. Если в какой-то религии табу на это…
- То что делать представителям такой религии? – перебил Секар.
- Это - их проблемы. Может, у кого-то таблица умножения считается непристойной.
- Но, согласись, это означает религиозную дискриминацию.
- Нет. Если у человека в аттестате прочерки, он в худших условиях не из-за религии, а из-за отсутствия знаний. Семья Оскар ссылалась на практику стран, где не преподают то, что считается недопустимым в их религии, но суд разъяснил, что это противоречит Хартии.
- Почему?
- Потому, - сказала Джелла, - что они требовали не увеличения своих прав, а уменьшения прав остальных школьников. Они хотели не получить что-то себе, а только отнять что-то у других. Заведомо деструктивное требование. Врубаешься?

Секар почесал в затылке.
- Не уверен. А можно обратный пример на ту же тему?
- Легко. Китайцы и школьные бассейны. Когда мы подписали с Китаем договор о дружбе, в Меганезию приехало полмиллиона семей. Вдруг сюрприз: большинство их детей не умеют плавать, а ведь здесь океан для детей - это… Ну, понимаешь.
- Еще бы! – согласился репортер, - ни один школьный пикник без этого не обходится.
- Китайцы учредили родительские комитеты и забросали всех жалобами, - продолжала она, - почему на физкультуре не учат плавать? Соблюдайте Хартию! Раньше это никому в голову не приходило, обычно здесь дети учатся плавать раньше, чем ходить, а тут - факт налицо. Плавание - актуальный навык, и школа обязана этому учить.
- Выходит, эти бассейны появились из-за китайских иммигрантов?
- Выходит, так.
- То есть, - резюмировал Секар, - они требовали что-то для себя, и это конструктивно?
- Йо!
- Понял. Теперь давай я расскажу по-своему, а ты поправишь.
- Валяй, - согласилась она, отхлебывая саке.

предыдущая страница

|

следующая страница